http://npc-news.ru/

Клиническая картина

Клиническая картина является единой и достаточно определенной. И по моим дан­ным (Freedman 1969), и поданным Паттонаи Гарднера (Patron, Gardner 1962), ребе­нок плохо развит в физическом отношении, по весу и росту входит лишь в три перцентиля своей возрастной нормы. Уже описанная задержка в формировании координации между рукой и глазом является лишь следствием серьезной ретардации в поведении, а также в психической сфере.

Ребенок плохо воспринимает свое окружение и не про­являет к нему интереса. Он и не отвергает обращения со стороны воспитателя и не реа­гирует на него, а, скорее, кажется апатичным и безучастным к тому, что с ним проис­ходит.

Он начинает ползать, стоять, ходить и говорить гораздо позже, чем дети из его возрастной группы. В дальнейшем, когда формируются генетически обусловленные способности, они проявляются нетипичным, порой причудливым образом. Характер­ны раскачивание и другие виды повторяющихся ритмичных движений. Следующий раздел из клинической практики иллюстрирует этот пункт.

Главным объектом данного исследования (Freedman, Brown 1968) явились брат и сестра, которые вплоть до четырех — и, соответственно, шестилетнего возраста со­держались в изоляции от их страдавшей психозом матери. Когда мы их впервые уви­дели, шестилетняя девочка весила 13,6 кг и имела рост 108 см. Ее четырехлетний брат весил 10,4 кг и имел рост 94 см. Все эти четыре параметра лежат ниже трехпроцент­ной границы, соответствующей их возрастной ступени. Оба ребенка испражнялись и мочились под себя. При приближении персонала они оставались безразличными. Они не были способны самостоятельно есть или разумно говорить. Старший ребе­нок повторял, однако, несколько слов в форме эхо. Оставаясь одни, они проводили время либо раскачиваясь, либо тупо уставившись в пустое пространство.

Четырехлет­ний мальчик, который вообще не мог членораздельно говорить, не был способен даже К самому простому использованию рук. Он сидел в своей кровати, раскачивался и из­давал звуки, напоминающие хрюканье, а также время от времени кричал. В первые недели после того, как на них обратили внимание, они обучились основным навы­кам содержать себя в чистоте и есть без посторонней помощи. Они начали также са­мостоятельно бегать. Позднее они производили на постороннего наблюдателя впе­чатление доброжелательных и открытых детей. Однако при более близком контакте это оказывалось иллюзией.

Они не проявляли никакой способности контактировать с окружающими людьми или со своими чувствами. Так, например, они не делали ни­какого различия между знакомыми и посторонними.

Безэмо­циональность поведения

По прошествии примерно пяти месяцев наблюдения их продемонстрировали аудитории. Они так же свободно под­ходили к совершенно чужим людям, как к учителю и социальному работнику, с ко­торыми они часто контактировали, и не выказывали никаких признаков страха, нерешительности и смущения. Эта диффузность, недифференцированность, безэмо­циональность поведения касалась не только их отношений с другими.

В начале наблю­дения они не осознавали своих собственных телесных ощущений. Они не выказыва­ли, например, никаких признаков боли, если поранились, и, казалось, не испытывали также внутриорганических ощущений. Они жадно ели, если перед ними находилось что-нибудь съедобное. Хотя эти последние признаки постепенно исчезли, недиффе­ренцированность, характерная для их поведения по отношению к другим людям, на протяжении 31 месяца наблюдения оставалось неизменной. Ни разу они не про­явили какой-либо способности вступать в эмоциональные отношения или испы­тывать к другим людям антипатию. Ни когда их забирали из-под надзора биологи­ческих родителей, ни по прошествии восемнадцати месяцев, когда их отдавали на усыновление и они покидали дом ребенка, где к ним относились с теплом и лю­бовью, они не выказывали каких-либо чувств печали или утраты. Как будто прежне­го дома и людей, которые о них заботились, никогда не существовало.

По всей вероятности, тот факт, что эти дети проявляли лишь минимальные при­знаки дифференциации себя и объектов, тесно связан с их недостаточным общением с другими людьми. В шесть и восемь лет, то есть спустя два года после того, как я начал их наблюдать, они по-прежнему говорили о себе, используя собственные имена, или в третьем лице. Когда их приемные родители, желая окончательно порвать с патоло­гическим прошлым, решили изменить их имена, они приняли эти новые имена мо­ментально. В возрасте шести и, соответственно, восьми лет Альберта стали звать Джо­зеф, а Энни — Клэр. Оба пошли на это, не проявляя никакого интереса или смущения; то есть они сразу отреагировали на новые имена так, словно они всегда их носили.


Комментарии закрыты.