http://npc-news.ru/

Изучении па­тологических изменений сознания

В клинической литературе, как и в литературе философской и психологической, неправомерность отождествления идеи сознания (понимаемого как «отношение», как адек­ватное противопоставление «Я» миру «вещей», как «знание об объекте», противостоящем познающему субъекту) с идеей бодрствования была обоснована уже давно.

Этому обоснованию помог огромный опыт, накопленный психиатрической и неврологической клиникой при изучении па­тологических изменений сознания, развивающихся в условиях бодрствования и тем самым убедительно демонстрирующих неоднозначность отношений, существующих между обоими этими параметрами мозговой деятельности.

С нейрофизиологических же позиций эта проблема осве­щалась до последнего времени гораздо более скудно. В этих условиях особое внимание привлекает доклад Н. И. Гращенкова и Л. П. Латаша «О физиологической основе сознания» [71, стр. 350—364] на Московском симпозиуме по проблеме сознания (1966). В этой интересной работе по существу впервые была заострена с позиций современной нейрофизиологии идея очень сложных и проти­воречивых отношений между уровнем бодрствования и характером сознания, а также показана возможность воз­никновения самых разнообразных диссоциаций между ними.

Авторы названного доклада справедливо указывают, что существование определенного уровня бодрствования, будучи необходимой предпосылкой ясного сознания, отнюдь не является единственным физиологическим условием последнего. В качестве не менее важных факторов, участвующих в формировании адекватного осознания дейч ствительности, они рассматривают деятельность мозговых механизмов, обеспечивающих активный характер афферентных и эффекторных процессов (выражающийся в избирательном отборе сигналов, на которые возникает реакция, и в целенаправленном регулировании соответствующих ответов, происходящем на основе механизмов «сличения» и «сенсорной коррекции»), а также работу мозговых систем, позволяющих сохранять и использовать предшествующий опыт. Основываясь на такой полигенетической трактовке, они описывают ряд характерных «диссоциаций», возникающих благодаря тому, что мозговые системы, ответственные за разные из перечисленных предпосылок сознания, не идентичны и в условиях мозговой патологии могут выключаться в известной мере независимо друг от друга.

В качестве одного из примеров подобных диссоциаций Н. И. Гращенков и JI. П. Латаш приводят ставшую известной в последние годы возможность усвоения информации в определенных фазах нормального сна. Изучение этой возможности было начато у нас А. М. Свядощем [80], за рубежом Simon и Emmons [247], а в дальнейшем продол­жено в ряде работ, поставивших не лишенную досадного оттенка сенсационности проблему «гипнопедии». В последнее время к анализу этого же круга фактов с позиций, значительно более глубоких в теоретическом отношении, вернулись в связи с изучением проблемы «быст­рого» («парадоксального», «ромбэнцефалического») сна.

Хотя автор настоящих строк, являющийся соавтором приве­денного выше отрывка [14], полностью, естественно, разделяет представления, содержащиеся в последнем.

гическом обществе был заслушан доклад Львова «Наблюдения над женщиной, ставшей психически больной после применения гипнотерапии», понадобилось пройти более чем половине века, чтобы было сделано (в 1953 г.) следующее сообщение, затронувшее и уже положительно осветившее принципиальные возможности лечебного применения гипноза.

Chertok интересно проанализировал исторические корни этой затянувшейся недооценки академической медициной значения гипнотерапии. Он отметил односторонность и поэтому неудовлетворительность позиций, на которых стояли в свое время известные гипнологические школы Bernheim и Бабинского. Спор этих школ только подчеркнул огромные трудности, стоящие на пути раскры­тия интимных механизмов гипнотических состояний, и не мог по­этому не породить настроений пессимизма в отношении возможностей непосредственного использования гипноза в клинике. «Золо­той век» гипнотерапии, легализованной в значительной степени трудами Charkot, после смерти этого выдающегося исследователя длился недолго. Уже вскоре после II конгресса интерес к вопро­сам гипноза настолько упал, что вызвал у Janet слова столь же горькие, сколь дальновидные: «Гипнотизм мертв… пока не воскреснет» [15].

В советской медицине это ослабление внимания к гипнотерапии прозвучало, однако, в значительно меньшей степени, если наблюдалось вообще. Благодаря глубокому интересу к проблеме гипноза, проявленному В. М. Бехтеревым, К. И. Платоновым, а в теоретическом плане также всей павловской физиологической шко­лой, учение о гипнозе подвергалось в Советском Союзе на протя­жении 20—30-х годов систематической и разносторонней разработ­ке и неоднократно находило интересные возможности для выхода в медицинскую практику.

Характерны высказывания в адрес Hartmann даже некото­рых современников. James оценил его теорию как «арену для причуд». Hoffding заметил по поводу этой теории, что «мы можем ска­зать о ней то же самое, что Галилей сказал об объяснении явле­ний природы божественной волей: она ничего не объясняет, пото­му что объясняет все» (цит. по Hart [18]).

Эту свою правильную критику Soukal развивает однако, на основе не вполне правильного повода. Ему представляется, что ошибкой Muller что, по Miiller, содержанием сознания оказываются отношения только общественного характера, в то время как содержанием индивидуального сознания могут яв­ляться, по Soukal, и внесоштальные моменты. Muller мог бы с пол­ным правом возразить Soukal, и что любое содержание индивиду­ального сознания, уже в силу его веобализованности, является общественным продуктом и что поэтому разделение содержаний индивидуального сознания на отражающие и не отражающие обще­ственные отношения неправомерно. Таким образом, Soukal, оказы­ваясь правым в отношении существа спора, повод для критики из­брал явно ошибочный.

«Презентированность» (от лат. presentatio — предъявление) действительности сознанию — термин, удачно введенный А. Н. Ле­онтьевым и подчеркивающий, что при осознании содержанием пе­реживания становится не только непосредственное отражение дей­ствительности, но и отношенпе субъекта к процессу этого отраже­ния. В результате осознания происходит как бы своеобразное удвоение отражаемого (восприятие действительности в ее «отде- ленности» от субъекта), позволяющее регулировать действие на ос­нове предварительного использования «презентированной» созна­нию внутренней (психической) модели этого действия. Ко всем этим сложным, но необходимым понятиям мы еще вернемся.


Комментарии закрыты.