http://npc-news.ru/

Диалог между пациентом и аналити­ком

Постепенно описание случая стало трансформироваться в описание хода лечения. При этом внимание было настолько сильно сфокусировано на диалоге между пациентом и аналити­ком, что наибольший интерес представляла подготовка протоко­лов на основе избирательных критериев.

В литературном описании Фрейдом Человека-Крысы, лингви­стическую интерпретацию которого представил недавно Мэхони (Mahoney, 1986), присутствует множество деталей из ежеднев­ных заметок, которые Фрейд привык делать по памяти. Впервые протоколы о Человеке-Крысе были опубликованы в 1955 году, в десятом томе «Стандартного издания»,

Цетцель, работая над одной из статей, обратилась к «Стан­дартному изданию», а не к «Избранным статьям» (Collected Papers) и обнаружила протоколы Фрейда, остававшиеся до тех пор незамеченными. Эти протоколы представляют особенный интерес с точки зрения терапевтической техники, но, кроме то­го, в них содержится важная дополнительная информация, ка­сающаяся происхождения симптомов. В заметках Фрейда со­держалось свыше сорока упоминаний о крайне амбивалентных отношениях между матерью и сыном, которые не рассматрива­лись в достаточной степени в описании случая, опубликованном в 1909 году (Zetzel, 1966). Сам Фрейд (Freud, 1909, р. 255) отметил: «Когда я сообщил ему о своих условиях, он сказал, что должен посоветоваться с матерью». В описании случая не упо­минается об этой важной реакции пациента. После того как эти протоколы стали известны, Шенголд (Shengold, 1971) и Хол-

ланд (Holland, 1975), а также многие другие авторы представи­ли новую интерпретацию случая Человека-Крысы.

Как и все аналитики, Фрейд составлял протоколы в соответ­ствии с некоторыми критериями, то есть избирательно; и эти критерии определяли, чтб именно он отбирал из своих записей. Фрейд использовал конкретные случаи для описания типичных зависимостей и процессов психической жизни.

Записи Фрейда о Человеке-Крысе привлекли внимание в связи с тем, что основатель психоанализа не придерживался — ни тогда, ни позже — технических рекомендаций, которые впоследствии были объединены в систему психоаналитических правил. Однако, как мы подчеркивали выше и объясняли в пер­вом томе, технические проблемы не решаются простым возвра­щением к неортодоксальному стилю лечения Фрейда.

Признаком радикальных изменений мы считаем тот факт, что при подготовке протоколов (как длительного, так и кратко­временного лечения) аналитики стали уделять больше внимания диадической природе аналитической ситуации. Многие видные аналитики, представляющие самые разные направления, способ­ствовали этому сдвигу в сторону принятия интерперсональной точки зрения для представления материала случая.

Для того чтобы убедительно описать случай, то есть рекон­струировать условия его происхождения, нужно использовать критерии, отличающиеся от тех, которые применяются для опи­сания хода лечения. В центре этого описания стоит вопрос о том, произошло ли изменение и какие условия его вызвали, Фрейд мог удовлетвориться относительно грубыми разграниче­ниями, оставляя многие вопросы для дальнейшего изучения. Но с сегодняшней точки зрения описания случаев Фрейда не могут служить ни образцом для реконструкции этиологии, ни парадиг­мой для протоколов психоаналитического лечения. Создание наи­более благоприятных условий для изменений и исследование те­рапевтического процесса являются весьма сложной задачей. На­деляя критическую позицию Грюнбаума (Griinbauin, 1984), Эдельсон (Edelson, 1986) нарисовал идеальную модель, в соот­ветствии с которой нужно было бы описывать случаи и ход ле­чения с целью проверки гипотезы.

Технические приемы, применяемые Фрейдом, можно по­нять, прочитав любое из его описаний случаев. В каждом из них акцент делается на реконструкции генезиса конкретного невро­за. Фрейд приводит также некоторые примеры терапевтических воздействий, иногда даже дословно. Мы рекомендуем при чте­нии описаний случаев Фрейда иметь под рукой для ориентации и руководства какую-либо соответствующую критическую лите­ратуру.

После Фрейда изменения в описании случаев и сообщениях о ходе лечения, по сути, шли в сторону увеличения числа под­робных описаний (Kachele, 1981). За последние несколько лет, несомненно, все больше аналитиков стремятся представлять свою клиническую работу в доступной для читателя форме. При соответствующей подготовке это может являться достаточным базисом для профессионального критического обсуждения. Од­нако в психоаналитической литературе основной формой пре­зентации все еще остается «виньетка» (краткое изложение). Виньетка характеризуется целостностью, тонкостью и изыскан­ностью изложения (см: Thoma, Hohage, 1981) и служит для ил­люстрации типичных психодинамических связей. По сравнению с этим фокусом внимания смысл терапевтических действий от­ступает для аналитика на второй план. Гринсон (Greenson, 1973, р. 15) также критикует старые учебники, включая руководства Шарпа (Sharpe, 1930), Фенихеля (Fenichel, 1941), Гловера (Glover, 1955) и Меннингера и Хольцмана (Menninger, Holzman, 197 7), за то, что в них почти не описывается реальная работа аналитика, его чувства, мысли и действия.

Таким образом, у нас есть основания присоединиться к се­тованиям Спиллиус (Spillius, 1983) — как она это сделала в кри­тическом обзоре новых направлений в кляйнианской терапевти­ческой технике — на недоступность для понимания типичных сообщений о ходе лечения, написанных ведущими аналитиками. Во всем мире сообщения о случаях пишут в первую очередь кандидаты, проходящие курс обучения и представляющие их на рассмотрение для вступления в психоаналитические общества; но, как справедливо подчеркивает Спиллиус, в силу своего ком­промиссного характера эти сообщения представляют сомнитель­ную ценность. Исключения только подтверждают такое положе­ние дел, и мы не хотели бы упускать благоприятную возмож­ность упомянуть о некоторых из них.

Незадолго до смерти М. Кляйн написала подробное сообще­ние о ходе лечения (длившегося четыре месяца) десятилетнего мальчика (194 1 года рождения), которого она назвала Ричар­дом; это сообщение было опубликовано в 1961 году.

Представляя следующую историю случая, я ставила перед собой не­сколько целей. Во-первых, я хотела проиллюстрировать технику своей ра­боты более детально, чем делала это раньше. Мои подробные записи по­зволяют читателю проследить, как интерпретации получают подтвержде­ние в следующем за ними материале. Таким образом, можно наблюдать ход анализа день за днем и увидеть его во всей непрерывности (Klein, 1961, p. X).

Едва ли можно найти другое сообщение о ходе лечения, так же детально воспроизводящее все 93 сеанса и в котором дей­ствия аналитика столь же явно определялись бы его

теоретической позицией. Кроме обзоров Гелирда (Geleerd, 1963) и Сига­ла и Мельцера (Segal, Meltzer, 1963), существует еще подроб­ное исследование Мельтцера (Meltzer, 197 8), в котором дается детальная оценка хода течения динамики лечения.

Другое подробное сообщение о ходе лечения, озаглавленное Винникоттом «Фрагмент одного анализа», было также опубликова­но посмертно, в книге под редакцией Джиоваккини (Giovacchini, 1972). Интеракциональная сущность диалогов между пациентом и Винникоттом вызвала раздражение у французского аналитика А, Анзьё (A. Anzieu, 1977, р. 28), так как, по ее словам, огром­ное количество интерпретаций Винникотта делает невозможным понять, чтб именно сказал пациент. Аналитики, находящиеся под влиянием Лакана, часто ведут себя крайне сдержанно и мол­чаливо, за что, в частности, их критикует Ланг (Lang, 198 6). Сам Лакан не делал детальных клинических описаний; нет также и никаких эмпирических исследований, даже лингви­стических, хотя, учитывая конкретные теоретические положе­ния Лакана, было бы естественно ожидать, что они будут про­ведены. Из опубликованного варианта (1982) лакановского ди­агностического интервью с психотическим пациентом, которое было записано на магнитофон, можно вычленить лишь немногие характерные признаки лакановского лечения. Он просто выяс­няет симптомы пациента, используя традиционную психиатри­ческую технику прояснения психопатологии с помощью вопро­сов.

В разительном контрасте с этим находится описание психо­аналитического процесса, данного Дьюальдом (Dewald, 197 2). Он основывается, так же как впоследствии и Вурмсер (Wurmser, 1987), на застенографированных протоколах сеан­сов, что дало Липтону (Lipton, 1982) великолепную возмож­ность для критики его техники (см. т. 1, гл. 9).

Опубликованная Палвером (Pulver, 1987) дискуссия, оза­главленная «О том, как теория формирует технику: взгляд на клиническое исследование», также представляет собой идеаль­ный пример подобного рода. Материалом для обсуждения здесь стало собрание записей аналитика (Silverman). Аналитик подго­товил протокол трех сеансов, в котором, кроме его интерпрета­ций и реакций пациента, содержались мысли и чувства аналити­ка. Этот клинический материал был изучен десятью аналитика­ми, видными представителями различных психоаналитических школ. Шейн (Shane, 1987) и Палвер (Pulver, 1987) суммировали результаты дискуссии, в которой каждый из аналитиков, есте­ственно, исходил из своей собственной позиции. Силверман, ле­чащий аналитик, известен как сторонник структуралистской те­ории.

После того как материал оценили Бреннер (структуралист­ская теория), Берланд (школа Малера), Голдберг (Я-психология) и Мейсон (кляйнианское направление), Шейн заключает, при­знавая свою неудачу:

Во-первых, нельзя не заметить, что каждый из участников нашел у па­циента важные диагностические черты, которые лучше всего объяснялись именно его точкой зрения… Итак, я могу сказать, что разнообразие мне­ний относительно диагноза и динамики пациента Силвермана допускало, что какая-либо теоретическая позиция будет преобладать над другими. Представленная дискуссия в достаточной мере показывает, что каждая те­ория может звучать очень убедительно, и отсюда вытекает почти полная невозможность существования абсолютной оценки и неизбежность лично­го выбора позиции (Shane, 1987, pp. 199, 205).

Швабер (Schwaber, 1987, p. 262) также убедительно пока­зала, что модели, которые использовали участники этой дискус­сии, чаще даже искажали полученные данные. На этом основа­нии она утверждает, что теоретические модели следует исполь­зовать по-иному.

Современная наука учит нас, что участие наблюдателя явля­ется

существенной и небезразличной частью данных. Я не выступаю за нетеоретическую ориентацию, даже если бы она и была возможна. Я скорее вы­ступаю за признание того факта, что независимо от того, какой теории мы придерживаемся, есть опасность использовать ее в большей степени для предрешения результата, чем для продолжения исследования; скорее для получения ответа, чем для постановки новых вопросов… Наши модели яв­ляются не просто взаимозаменяемыми вещами, связанными с личными предпочтениями. Мы должны искать такую модель, которая наилучшим образом объясняет данные и в наибольшей степени расширяет поле вос­приятия.

Такой критический взгляд на процесс лечения поднимает многочисленные проблемы, связанные с участием третьей сто­роны: специалистов из других областей наук или юристов. По­этому кажется логичным, что Палвер (Pulver, 1987) обратил особое внимание на вопрос о подготовке протокола.

Палвер всячески приветствует откровенность аналитика, де­лающего сообщение. Фрейд стал мифи­ческой фигурой. И следовательно, не случайно широкая публи­ка с жадностью впитывает все, что говорят пациенты Фрейда о его работе. Таким образом, на риторический вопрос, поставлен­ный заголовком статьи Момольяно — «Был ли Фрейд фрейди­стом?», можно четко ответить: «Не был» (Momogliano, 1987).

В последние десятилетия страх перед общественностью уменьшился в достаточной мере, чтобы воодушевить многих подвергаемых анализу (как пациентов, так и будущих аналити­ков) к тому, чтобы рассказать в той или иной форме о своем лечении (Anzieu, 1986; Guntrip, 1975). Кроме хорошо извест­ных историй и дневников Анаис Нин, Мари Кардиналь, Ханны Грин, Эрики Джонг, Дерте фон Дригальски и Тилмана Мозера, существуют также совместные публикации, содержащие отчеты обеих сторон (пациента и аналитика), например публикация Ялома и Элкина (Yalom, Elkin, 1974), Авторы соглашаются со ста­рым девизом — audiator et altera pars — и считают, что дейст­вительно важно выслушать обе стороны. Было бы упрощением сводить подобные автобиографические фрагменты различного литературного качества к чьим-то задетым чувствам, непроана­лизированному негативному переносу или к чрезмерному эксги­биционизму и нарциссизму.

Четко спланированное эмпирическое исследование терапии является одним из все усиливающихся факторов, приводящих к изменениям в психоаналитическом климате, которые в свою очередь послужили причиной процесса демистификации психо­анализа (см., например: Masling, 1983, 1986; Dahl et al., 1988). Это вызывает дальнейшие изменения, имеющие огромную цен­ность именно потому, что аргументы, использовавшиеся в кли­нической литературе, были довольно наивными. Например, в упомянутой выше статье Палвер утверждает, что любой из до­статочно опытных и видных аналитиков мог бы одинаково ус­пешно вести терапию, несмотря на разные точки зрения по по­воду данного случая. Однако на самом деле ход представленных Силверманом сеансов принял неблагоприятное направление, и, таким образом, тот факт, что протоколы не были изучены в от­ношении лечебных факторов, можно было бы проследить до специального обсуждения с коллегами. Конечно, до сих пор оста­ется неясным, как много общих и специфических факторов, ко­торые на основе результатов исследований терапевтического процесса считаются лечебными, нужно качественно и количест­венно сочетать в каждом конкретном случае для того, чтобы до­стичь существенного улучшения или излечения (Kachele, 1988). Таким образом, вполне вероятно, что эффективность разных ви­дов психодинамической терапии скорее является результатом

их общности в отношении некоторых фундаментальных терапев­тических принципов, чем того, что в них различно: понимания смысла интерпретаций. Джозеф (Joseph, 1979) составил список некоторых из этих основных принципов, таких, как бессозна­тельные процессы, сопротивление, перенос, свободные ассоци­ации, генезис проблематики, терапевтические действия, направ­ленные на понимание, интерпретирование и предположения о наличии конфликтов. Палвер идет еще дальше, говоря о том, что различие мнений участников дискуссий в большей степени яв­ляется кажущимся, чем реальным.

По существу, терапевты говорят пациенту одни и те же вещи, только разными словами. Когда пациенты привыкают к словам терапевта, это значит, что они действительно чувствуют, что их понимают. Например, пациентка могла бы почувствовать, что кляйнианец понимает ее невыра­зимое чувство ущербности, когда говорит о зависти и о том, что она не обладает пенисом; или терапевт — представитель Я-психологии, когда го­ворит об ее ощущении фрагментированности, или терапевт структурологического толка, который говорит об ощущении кастрации (Pulver, 1987, р. 298).

Таким образом, Палвер предполагает, что у пациента могло бы возникнуть понимание, которое можно выразить разными терминами, однако эти термины являются просто различными метафорическими вариациями одних и тех же процессов. Джо­зеф (Joseph, 1984), говоря о бессознательных связях, поддер­живает ту же точку зрения; например, разговор о страхе и по­тере затрагивает как бессознательный доэдипов страх перед се­парацией, так и кастрационный страх. Действительно, у каждого человека в ответ на слово «потеря» возникает много ощущений, которые могут быть взаимосвязаны, но при этом относиться к разным категориям. Поэтому вопрос о том, какой именно сю­жет получит развитие в процессе лечения, вовсе не является несущественным или произвольным (Spence, 1982, 1983; Eagle, 1984). Для обоих участников, и пациента и аналитика, важно прийти к определенному соглашению, но цель тем не менее за­ключается не в том, чтобы найти или придумать некую третей­скую «языковую игру», которая метафорически связала бы все вместе. Кроме всего прочего, пациент хочет, чтобы его вылечи­ли. Он хочет разрешить свои конфликты и устранить вызвавшие их причины, а не просто осознать их. Более того, независимые лица способны определять, действительно ли происходит изме­нение симптоматики.

Игл убедительно продемонстрировал, что феномены, возни­кающие в процессе аналитического лечения, могут вносить осо­бый вклад

в теорию терапии, то есть в понимание соотношения между определенного рода воздействиями и вмешательствами и возникновением или отсутстви­ем определенного рода изменений. Мне кажется парадоксальным, что пи­шущие психоаналитики пытаются использовать клинические данные для всяких целей, кроме той, для которой они подходят больше всего, — для оценки и понимания терапевтического изменения (Eagle, 1988, р. 163).

В самой природе человека заложена невозможность достижения полноты. Тем не менее одну задачу сегодня вполне можно решить, а именно вести детальное доку­ментирование на уровне наблюдения, дающее возможность де­лать обобщения. Введенная Митчерлихом модель систематизи­рования истории болезни была ранней попыткой такого рода, хотя в действительности не много историй болезни было напи­сано в соответствии с этой моделью (Thoma, 1954, 1957, 1961, 1978; de Boor, 1965). Важным было само введение тре­бования о необходимости строить классификацию на основе обобщений и концептуализации. Была попытка достигнуть нечто подобное с помощью индекса Хэмпстеда (Hampstead Index), а именно — получить возможность прояснить большинство психо­аналитических концепций путем систематического документиро­вания (Sandler, 1962; Bolland, Sandler, 1965). Модель Митчерлиха имела огромную дидактическую ценность, так как помога­ла осмыслению ситуации на той фазе, когда в психосоматиче­ской медицине выдвигаются специфические гипотезы. Система­тизация этих гипотез также облегчала сравнение. Исходя из этой модели, можно было говорить, в каком направлении дви­гаться дальше. Митчерлих адаптировал схему интервью, разра­ботанную в Тэвистокской клинике, для документирования, под­черкивая при этом важность отношений врач — пациент для те­рапии и диагностики.

Фокусом внимания в описаниях хода психоаналитического лечения становятся изменения симптомов, наступившие в ре­зультате действий аналитика.

Выходя за пределы технических аспектов интерпретации и вопроса о том, что, когда и каким образом следует интерпрети­ровать, Бернфельд (Bernfeld, 1941) стал новатором в постановке вопроса о научной обоснованности и истинности интерпретации. В дальнейшем эта проблема обсуждалась в 1950-х годах Гловером (Glover, 1952), Кыоби (Kubie, 1952) и Шмидлом (Schmidl, 1955).

Исследование интерпретаций, проведенное в Психосомати­ческой клинике Гейдельбергского университета вместе с со­трудниками Института Зигмунда Фрейда во Франкфурте — дол­гое время оба института возглавлял Митчерлих — в середине 1960-х годов, преследовало честолюбивую цель обосновать те­орию, которая являлась бы основой терапевтических действий аналитика. Важным толчком для этой попытки послужил особый стиль семинаров Балинта по технике лечения, в которых мыслям аналитика перед тем, как он делает данную интерпретацию, придавалось не меньшее значение, чем реакциям пациента.

Для того чтобы оценить те многочисленные мысли, которые попадают в поле равномерно распределенного внимания анали­тика, Балинт рекомендовал включать в заметки о сеансах также и то, что является просто мыслями. Включение в протокол тех вещей, которые занимают аналитика — кроме его реальных действий, — и информации об эмоциональном и рациональном контексте появления интерпретаций было важным промежуточ­ным шагом. Данная форма ведения записей показала, насколько важно дать пациенту возможность участвовать в тех мыслях, на основе которых аналитик производит вмешательство или делает интерпретации. На самом деле это был уже давным-давно обнаруженный результат, на который ссылался уже Фрейд (Freud, j 1940а, р. 178).

По тем сообщениям, которые имеются в нашем распоряжении на сегодняшний день, видно, что Фрейд в самом деле подробно знакомил паци­ентов со своими мыслями, то есть с контекстом своих интер­претаций. Согласно Фрейду, клинический случай обычно делится на две четко различающиеся фазы.

В первой врач получает от пациента необходимую информацию, зна­комит его с основами и постулатами психоанализа и раскрывает идею о реконструкции происхождения его расстройства на основе материала анализа. Во второй фазе пациент сам владеет материалом, имеющимся в его распоряжении; он работает над ним, по возможности восстанавливает вы­тесненные воспоминания, а остальные старается воспроизвести так, как будто бы он их снова переживает. Таким путем он может подтвердить, до| полнить или исправить вмешательства, совершаемые врачом. Только во время этой работы он ощущает, преодолевая сопротивление, внутреннее изменение, к которому стремится, и приобретает уверенность в себе, которая делает его независимым от авторитета врача (Freud. 1920а, р. 152).

Возникающей в связи с этим опасности интеллектуализации можно избежать. Объяснение рационального контекста интер­претаций обычно вызывает у пациента сильную аффективную ответную реакцию и служит источником дополнительной ин­формации, давая пациенту возможность критически оценить по­зицию аналитика. Пациент приобретает гораздо большую свобо­ду в понимании взглядов аналитика и его роли, которая казалась ему загадочной. Точное изучение того, что представляет собой идентификация пациента с функциями аналитика, также зависит от того, подробно ли документируется взаимодействие между аналитиком и пациентом (см. разд. 2.4).

Томэ и Хоубен (Thoma, Houben, 1967) пытались (путем изу­чения интерпретаций) определить существенные аспекты анали­тической техники и их теоретически обосновать, а также оце­нить их терапевтическую эффективность путем изучения реак­ций пациента. При проведении этих исследований перед нами постепенно стали выкристаллизовываться проблемы эффектив­ности интерпретаций и истинности теорий.

Для систематического изучения интерпретаций мы восполь­зовались рекомендациями Айзеке (Isaacs, 1939) и составили схему сообщения. Эта схема потребовала от психоаналитика подготовить протокол так, чтобы поместить интерпретации меж­ду наблюдением и теорией и описать реакции пациента. Пери­оды лечения были выделены в соответствии со следующими пунктами:

1.  Ассоциации, формы поведения и сновидения пациента, кото­рые привели к тому, что аналитик в течение какого-то пери­ода сфокусировал внимание на конкретной теме для ее про­работки (психодинамические гипотезы).

2.  Мысли аналитика, базирующиеся на теории неврозов, и тех­нические приемы, предшествовавшие его собственным интер­претациям.

3.  Цель интерпретации.

4.  Формулировка интерпретации.

5.  Первые реакции пациента, непосредственно последовавшие за интерпретацией.

6.  Все другое в интерпретациях аналитика и реакциях пациента, что может быть связанным с прорабатываемой темой (ассо­циации, формы поведения, сновидения, изменения настрое­ния и аффективного состояния и т.д.).

7.  Была ли достигнута цель?

8.  Материал, который не согласуется с гипотезами.

Во время работы над этим проектом стало понятно, что про­блема обоснования может быть решена только в рамках комп­лексного исследования процесса и результата психоанализа, что далеко выходило за пределы наших возможностей в то время. Тем не менее, как показал Палвер через двадцать пять лет, схе­ма сообщения остается подходящим средством получения важ­ной информации для клинического обсуждения (Pulver, 1987). Для аналитика чрезвычайно важно вести протокол, содержащий его мысли, чувства и терапевтические воздействия, таким обра­зом, чтобы третья сторона могла выдвинуть альтернативную точ­ку зрения или чтобы облегчить эту задачу (например, см. гл. 8). Выводы, которые мы суммировали в первом томе (гл. 10), необ­ходимы для проведения клинических исследований и для наи­лучшего научного обоснования психоаналитической практики.

Наш особый интерес к влиянию интерпретаций привел в хо­де подготовки этих протоколов к тому, что мы уделили недоста­точное внимание роли эмоциональных аспектов отношений. По­теря эмоционального контекста, составляющего основу анализа, приводит к тому, что интерпретации и реакции кажутся гораздо более интеллектуальными, чем они на самом деле являются. Инсайт и переживание, интерпретация и отношения, вербальный и невербальный аспекты диалога находятся во взаимодействии друг с другом (Thoma, 1983; см. также т. 1, разд. 8.6). Когда аналитик делает или реконструирует интерпретации, он двигает­ся также в глубь контрпереноса, о котором легче говорить, чем писать.

Целью этих двух вариантов сообщения о ходе лечения было получение максимально точных данных о чувствах, мыслях и действиях аналитика в присутствии пациента. Гловер (Glover, 1955) также понимал особую ценность составления аналитиком протокола того, что он говорил пациенту. Это важно потому, что многие из так называемых рассказов являются, по словам Спенса (Spence, 1986), типичными рассказами, составленными пси­хоаналитиками в соответствии со скрытыми психодинамически­ми позициями, и в них невозможно увидеть вклад самого ана­литика.

В конечном итоге описываемое здесь направление получило твердый фундамент в виде магнитофонной записи аналитиче­ских сеансов как с целью исследования процесса и результата лечения, так и, впоследствии, с целью обучения (Thoma, Rosenkotter, 1970; Kachele et al., 197 3). Почти через тридцать лет после введения модели Митчерлиха систематическое иссле­дование отдельного случая само доказало свою продуктивность. В течение некоторого времени центром дискуссии была методо­логия таких исследований (Bromley, 1986; Edelson, 1988; Petermann, 1982). Подобные исследования клинических случаев удовлетворяют современным требованиям, предъявляемым к проверке психоаналитических гипотез (Weiss, Sampson, 1986; Neudert et al., 1987).


Комментарии закрыты.