http://npc-news.ru/

Использование технических средств

Идею об использовании технических средств необходимо обсудить очень подробно. Хотя магнитофон фиксирует вербаль­ный диалог, это технологическое «третье ухо» не регистрирует мысли и чувства, не высказываемые вслух и наполняющие смыслами и эмоциями невербальное пространство. На подобный

Приближение к диалогу 5 3 факт не стоило бы обращать особого внимания, если бы в ли­тературе так сильно не подчеркивался этот недостаток. В конце концов, читая стенограмму или особенно слушая оригинальную магнитофонную запись, можно лучше «услышать» мелодию, ко­торая составляет музыку, чем при чтении публикаций, базирую­щихся на протоколах. Если аналитик ведет протокол во время сеанса, то он может отвлекаться, а если записывает ключевые моменты после сеанса, как рекомендовал Фрейд, то делает это с большей избирательностью. Выбирая феномены для описания, аналитик следует своей собственной теоретической позиции, и кому понравится видеть, как опровергаются его собственные ожидания и предположения! Не только пациенты получают удо­вольствие и надежду от подтверждения своих ожиданий. Ис­следования, направленные на проверку гипотез, тяжелы для всех психотерапевтов, так как неизбежно подвергают сомне­нию их убеждения и взгляды (Bowlby, 1982). По этой причине нам хотелось решить эту задачу совместно с учеными, не при­нимающими непосредственного участия в терапии.

После того как старший автор этого учебника (Н. Thoma) в 1967 году стал деканом факультета психотерапии и директором психоаналитического института в Ульме, он начал записывать сеансы психоаналитической терапии на магнитофон. В последу­ющие годы эти записи, а также записи, сделанные некоторыми из его сотрудников, составили ядро архива стенограмм психо­аналитической терапии, хранящегося в «Ульмском текст-банке», доступ к которому в настоящее время получило огромное число ученых со всего мира (Mergenthaler, 1985).

Прошли годы, прежде чем мы смогли преодолеть предубеж­дения и в достаточной мере оценить огромную пользу, получа­емую от слушания диалогов и чтения стенограмм нашей собст­венной клинической работы. Борьбу за введение технических средств в аналитическую беседу начал в 1933 году Е. Цинн (Shakow, Rapaport, 1964, p. 138). И хотя эта борьба еще не за­вершилась, в 1982 году на Международном психоаналитиче­ском конгрессе в Хельсинки Маклафлин впервые упомянул в позитивном смысле о тех возможностях, которые открывает для психоаналитического обучения и практики использование магни­тофонной записи анализа.

В противоположность последователям К. Роджерса психо­анализ долгое время не использовал эти многочисленные воз­можности. Многие опасения были связаны с тем, что наличие магнитофона может вызвать эффект, сходный с присутствием третьего лица, то, что пациент «замолчит, как только увидит ма­лейшее присутствие кого-то, к кому он равнодушен» (Freud, 1916/17, р. 18). Однако уже давно известно, что, за неболь­шими исключениями. Конечно, первоначальное согласие пациента на то, чтобы беседа была записана на магнитофон, и его мотивация представляют собой только один аспект проблемы; другим, и ре­шающим, аспектом является то, какое влияние на психоанали­тический процесс оказывает записывание на магнитофон. Для проведения сравнительного исследования нужно было бы ле­чить одного и того же пациента дважды: один раз с записыва­нием на магнитофон, а другой — без записывания. Тем не ме­нее можно сослаться на целый ряд случаев психоаналитическо­го лечения, которые записывались на магнитофон и в которых не наблюдалось стойкого негативного эффекта. Мы никак не использовали так называемую «технику вторичного прослушива­ния» (playback technique), но, согласно Роббинсу (Robbins, 1988), пациенты с тяжелыми нарушениями, прослушивая магни­тофонную запись своих бесед, достигают терапевтически эф­фективного уровня «объективизации Я» (Stern, 197 0) и способ­ны проработать полученный таким образом опыт.

После того как записывание на магнитофон было признано, мы можем рассматривать его как элемент постоянной структу­ры, на основе которой интерпретируется все происходящее. Ес­тественно, пациент может отказаться от того, чтобы сеансы за­писывались на магнитофон. В разделе 7.5 мы приводим приме­ры подобных случаев; из них видно, что такие события не толь­ко можно, но и полезно делать предметом скрупулезного ана­литического изучения. В любом случае наш собственный опыт и соответствующая литература показывают логику психоаналити­ческого процесса, и она такова, что в большинстве случаев факт записывания на магнитофон становится в конечном счете чем-то привычным, вроде лежания на кушетке, и только иногда приоб­ретает бессознательное значение. Например, функции СуперЭго могут быть только приписаны магнитофону и проецировать­ся на секретаря (как фигуру переноса) до тех пор, пока сохра­няются своего рода ожидания наказания. Подобным же образом в ходе анализа всеобъемлющие фантазии, которых пациент сты­дится и перед публикацией которых испытывает страх — невро­тический страх, что, несмотря на анонимность, его можно будет угнать по этим фантазиям, — постепенно теряют силу и пере­стают нарушать душевное равновесие.

После проработки многие вещи, которые первоначально, ка­залось, определялись уникальностью личностной динамики, ока­зываются простыми и свойственными всем людям. Но хотя для многих читателей удивительно, как мало говорит текст психоа-

налитического диалога сам по себе, тем не менее этот текст не является малозначимым. Порой возникают сомнения в том, дают ли дословные протоколы что-то новое. Однако, слушая свой собственный голос или читая протокол, аналитики бывают часто удивлены, насколько их интерпретации далеки от того, какими они должны быть согласно учебникам, то есть ясными и понят­ными.

Удивительно, как много проблем приходится преодолевать аналитику, когда он дает коллеге для оценивания материалы своей клинической работы (в данном случае застенографирован­ный диалог). Коллеги с большей или меньшей прямотой подтвер­ждают, что на собственную оценку аналитику полагаться нель­зя, потому что может существовать значительное расхождение между чьим-либо профессиональным идеалом и реальностью. Магнитофон же является нейтральным воспринимающим уст­ройством, которое ничего не пропустит и не будет избиратель­ным! Кьюби (которому старший из авторов этой книги считает своим долгом выразить благодарность за разрешение использо­вать магнитофонные записи) в приводимой ниже цитате описы­вает болезненные переживания, через которые проходит каж­дый психоаналитик, когда непосредственно сталкивается со сво­ими утверждениями, сделанными в аналитической ситуации:

Когда студент, изучающий психиатрию, или опытный аналитик в пер­вый раз слышит себя как участника беседы или психотерапевтического сеанса, это всегда оказывается для него удивительным и ярким пережива­нием. Он слышит, как сам или перекрикивает пациента, или порой шеп­чет тише, чем пациент, или всегда громче, или всегда тише. Или он слы­шит, как «качается на качелях» с пациентом — говорит громко, когда па­циент говорит тихо, и тихо, когда пациент говорит громко. Или с удивле­нием и испугом слышит в своем голосе проскальзывающие насмешку или сарказм, нетерпение или враждебность, или сверхнежную заботу и со­блазняющую теплоту. Или он в первый раз слышит не замечаемые им са­мим периодические звуки, встревающие, перебивающие речевой поток пациента. Из таких данных терапевт и группа как целое узнают очень многое о самих себе, и о процессе взаимодействия с пациентом, и о том, чтб этот процесс вызывает в них самих: какие непроизвольные и поэтому не поддающиеся описанию паттерны звукового взаимодействия.

Они учатся также следить за собой и с вниманием относиться к мель­чайшим ложным забываниям и ложным воспоминаниям, к которым склонно человеческое сознание. На одном из семинаров молодой психиатр сообщил о том, что во время недавней беседы с пациентом последний по­просил в какой-то момент выключить магнитофон, пока он будет расска­зывать некий особенно болезненный для него материал. Группа обсудила возможные причины этого, основываясь на знании о пациенте из преды­дущих семинаров. Затем, чтобы проверить правильность нашего спекуля­тивного построения, мы попросили психиатра включить запись приблизи­тельно пяти минут беседы, предшествовавших перерыву, а потом — про­играть пять-десять минут записи беседы, последовавших после включения магнитофона. К изумлению психиатра и всей группы, во время прослу­шивания записи мы обнаружили, что не пациент, а психиатр предложил прервать записывание на магнитофон. У молодого психиатра не возникло ни малейшего воспоминания о своей роли в этом. Более того, хогда мы ус­лышали запинающуюся речь пациента, изменение ее темпа и объема, из­менение высоты и тембра голоса, всей группе стало ясно, что интуитивное действие молодого психиатра было верным: он правильно оценил возра­стающее напряжение пациента и понял необходимость особого внимания и интимности. В результате этого взаимопонимание с пациентом стало бо­лее прочным, чем прежде, и теперь психиатр смог вспомнить о том, что именно пациент предложил продолжить записывание на магнитофон по­сле относительно короткого перерыва и при включенном магнитофоне от­кровенно и без затруднения продолжил обсуждение материала, который так сильно затрагивал его раньше. Этот эпизод был для группы крайне ва­жен как в отношении самих данных, так и с точки зрения переноса и контрпереноса и стал источником для размышлений и обсуждений в ходе последующих семинаров. Все это невозможно было бы изучить без магни­тофона (Kubie, 1958, pp. 233—234).

Трудно переоценить значение этого рассказа. Он открывает нам глаза на всегда существующую опасность редукционизма, присущую сжатому и краткому сообщению.

Часто записи кажутся незначительными по сравнению с вос­поминаниями аналитика о сеансе, которые сразу же оживают при чтении текста. Именно богатый эмоциональный и когнитив­ный контекст придает жизненность словам, которые произносят пациент и аналитик. Читатель, который не принимал участия в беседе, может только догадываться об этом контексте и о мно­гогранном фоне, вновь оживающем при чтении записи аналити­ком; читатель может заполнить эти пробелы с помощью вообра­жения и собственного опыта. В традиционном представлении материала случая, в котором обычно содержится меньше пер­вичных данных, это обогащение достигается за счет описатель­ных комментариев автора. Возможно даже использование обоб­щений, то есть абстрактных концепций, которые всегда присут­ствуют в клинических описаниях, способствуют созданию у чи­тателя чувства присутствия на сеансе. Эти абстрактные концеп­ции наполняются (как бы автоматически) взглядами и мнениями самого читателя. Если в сообщении говорится о травме или оральной тематике, все мы наделяем это смыслом, основанным на нашем собственном понимании этих или других концепций, что само по себе приводит нас или к одобрению, или к скепти­ческому диалогу с автором.

В частности, записи без комментариев иногда представляют собой довольно странный материал. Нам требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к ним. Однако если вы погружаетесь в эти диалоги и имеете дело со своими текстами и текстами дру­гих аналитиков, то сможете осознать ценность деталей. Напри­мер, контекст проясняет, каким образом пациент понял вопрос и воспринял ли он его как одобрение или как критику. Так, за­пись вербального текста по крайней мере дает возможность по­нять, как из звука получается музыка.

Для аналитика даже более точным методом изучения эмоционального фона является «суммирование» контрпереноса или через определенные проме­жутки времени, или сразу же после сеанса, или путем ответа на задаваемые ему вопросы после сеанса. В результате незави­симый наблюдатель получает возможность исследовать теорети­ческие предположения, стоящие за интерпретациями. Предполо­жения об основных мотивах и целях, содержащихся в интер­претациях, будут более достоверными, если запись отражает всю последовательность диалога. Проникнуть еще глубже по­зволяет метод «думания вслух» — Майер (Meyer, 1981, 1988) его использовал для изучения мыслительных процессов, на ос­нове которых три аналитика сделали определенные выводы. И наконец, прослушивание магнитофонной записи позволяет мак­симально приблизиться к оригинальной ситуации.

В подробных записях аналитических сеансов отсутствуют как паузы, которые могут быть красноречивыми «комментария­ми» для каждого из участников, так и описания настроения, ко­торое можно вспомнить при устном представлении случая на клиническом семинаре. Нам бы хотелось задать вопрос, почему музыкантам, по-видимому, легче слышать музыку, читая парти­туру, чем аналитикам «оживить» запись сеанса.

Дж. Сандлер и А. Сандлер (Y. Sandler, A. Sandler, 1984, р. 396) считают, что «основной задачей дальнейших исследований является обнаружение причин, по которым записанный матери­ал сеансов других аналитиков часто вызывает ощущение, что они на самом деле плохие аналитики». Отмечая, что «эта реак­ция слишком часто встречается, чтобы отражать реальность», они задают вопрос: «Может ли быть так много плохих аналити­ков?» Это заключение призывает нас увеличить объем пред­ставляемого материала, с тем чтобы он был пригоден для изуче­ния. Видимо, до сих пор только плохие аналитики были готовы выложить на стол голые факты — безупречные записи. В при­мерах, которые приводятся в данном томе, объем представляе­мого материала значительно увеличен по сравнению с принятым ранее, и мы, естественно, надеемся не пасть жертвами того же приговора. Тем не менее даже плохие примеры могут сослу­жить хорошую службу и заставить известных аналитиков пока­зать наконец идеальный образец записи диалогов, пригодный для обсуждения. В процессе обучения все стараются найти мо­дель для подражания. Современные великие мастера не должны упускать шанс стать хорошим примером. Безусловно, голые факты вербального диалога не являются последним словом. От­мечая интонации и другие невербальные коммуникации, можно отразить в записях-транскриптах аффекты лучше, чем в тради­ционных публикациях. Конечно, требуется некоторая практика для того, чтобы следить за текстом психоаналитических диало­гов, содержащих такую закодированную информацию.

Для изучения некоторых вопросов важны видеозаписи, как, например, для изучения выражения аффектов в мимике, инто­нациях (Fonagy, 198 3) и жестах для изучения общей вырази­тельности позы и движения, то есть телесного языка (Krause, Lutolf, 1988). Естественно, что видеозаписи ничего не дают, ес­ли нет четкой концептуализации проблемы или точно опреде­ленного метода оценки данных. Вот почему видеофильмы, в ко­торых снят весь психоаналитический процесс от начала до кон­ца (Bergmann, 1966), канули в подвалы Национального институ­та психического здоровья и, возможно, уже испортились. Для клинических целей существуют менее сложные и менее доро­гие способы регистрации невербальной коммуникации, выража­емой через позу и движение, чем видеозапись пациента, лежа­щего на кушетке и ограниченного в движениях. Дейч (Deutsch, 1949, 1958) во многих статьях указывал на значение позы и движения, а Маклафлин (McLaughlin, 1987) описал, как он ис­пользует в протоколе простые условные обозначения для запи­си движений пациента на кушетке.

Мы знаем на основе собственного опыта, что записанные психоаналитические диалоги приобретают тем больший смысл, чем больше читатель может представить себе ситуацию и сде­лать ее более живой, идентифицируясь с действующими лицами и про себя разыгрывая диалоги. Тем не менее существует раз­ница между тем, как это происходит «in vivo» и «in vitro». Когда лечащий аналитик читает свои собственные интерпретации, его воспоминания добавляют важные измерения. Не одно и то же читать драму Шекспира, смотреть постановку сидя в зале или помогать разыграть ее как актер или режиссер. Так как чита­тель этого руководства будет часто сталкиваться с отрывками из записей, мы пытаться разыгрывать текст в уме. Мы считаем, что большинство диалогов может стимулировать чита­теля к многочисленным воображаемым идентификациям, а сле­довательно, к многочисленным интерпретациям. Хотя все-таки это не стирает различия между автором текста и тем, кто его воспринимает.

Так называемые голые факты, или сырые данные, всегда опираются на какую-либо теорию, на основе которой наблюда­тель объясняет отдельный факт и приписывает ему смысл. Этот постоянный процесс атрибуции ставит под вопрос как возмож­ность регистрации чистых фактов, так и связанное с этим уче­ние о простых ощущениях, которое Уильям Джеймс назвал классическим примером заблуждения психолога. Однако суще­ствуют несомненные, твердые факты, которые обнаруживаются, как только мы начинаем считать, что можно обойти законы при-

роды, Боль, которую мы чувствуем после падения, находится в соответствии с законом падающих тел (гравитацией), а не маги­ческой верой в нашу неуязвимость и может служить примером, иллюстрирующим фрейдовский принцип реальности. В этом примере совершенно очевидно, что вера наделяется силой, раз­рушаемой принципом реальности. Признание аналитиком и ме­тафорического и буквального смысла, а также существующего между ними несоответствия дает возможность понять более глубокие уровни записанных текстов. Безусловно, к данному случаю также применимо мудрое библейское изречение: «Ищи­те и обрящете». Комментарии и обсуждения, приводимые вслед за диалогами, облегчат читателю их понимание.

Детальное изучение дословных протоколов открывает новые подходы на всех уровнях обучения (Thoma, Rosenkotter, 1970). Используя подобные протоколы, можно продуктивно организо­вать супервизию, особенно в отношении технических приемов и для развития альтернативных форм понимания. По этой при­чине данной теме посвящен целый раздел (10.1).

Речь идет не о том, чтобы сделать записывание курса лече­ния на магнитофон обычной процедурой. Мы считаем, что запи­сывание на магнитофон дает определенный опыт обучения, ко­торый трудно получить другими способами. Самым главным, с нашей точки зрения, является то, что лечащий аналитик может получить реалистическую картину конкретной терапевтической процедуры; при изучении протоколов, записанных после сеан­сов, это возможно лишь до определенной степени, так как наша память работает по определенным психологическим законам. Эта ограниченность памяти проявляется постоянно, поскольку в таких протоколах всегда есть пробелы, что доказывают иссле­дования Ковнера (Covner, 1942) и Роджерса (Rogers, 1942). В общепринятой сегодня форме супервизии супервизор старается обнаружить «слепые пятна» кандидата в терапевты, хотя, конеч­но, обычно они хорошо скрыты в результате действия бессоз­нательных мотивов. Часто можно наблюдать, как участники се­минара читают подготовленное сообщение, двигаясь «против те­чения», то есть стремясь найти другие интерпретации, что гово­рит о сильной распространенности этой установки.

Если аналитик поставил напротив себя магнитофон и преодо­лел многие болезненные чувства, неизбежно возникающие при сравнении своих реальных действий с идеальными представле­ниями, он может целиком и полностью посвятить свое внимание пациенту. Его не отвлекают мысли о том, должен ли он и что именно записать после сеанса, или о том, какие ключевые слова ему нужно отметить во время сеанса. Субъективное восприятие аналитика освобождается от дополнительной ответственности за выполнение, кроме терапевтической, еще и научной функции.

Так или иначе, за аналитиком остается одна независимая функ­ция, которую Хайманн (Heimann, 1969) назвала внутренним мо­нологом, а именно свободное ретроспективное обдумывание психоаналитического сеанса; и очевидно, что это никак не мо­жет быть записано. Способ рассмотрения аналитиком своего восприятия и своих мыслей образует его собственное простран­ство, в котором незаменимую функцию выполняют свободные отчеты; этот вопрос мы изучали на протяжении многих лет со­вместно с А.Э. Майером (Meyer, 1981, 1988; Kachele, 1985).

Ретроспективно можно сказать, что введение в психоанали­тическое лечение записывания на магнитофон было связано с началом критической переоценки терапевтического процесса с точки зрения именно самих феноменов. Это простое техниче­ское средство было и сегодня остается объектом противоречи­вого отношения со стороны аналитиков; однако те из них, кото­рые активно занимаются исследованиями, согласны, что такое записывание стало важным инструментом исследований (напри­мер: Gill et al., 1968; Gill, Hoffman, 1982; Luborsky, Spence, 197 8). Критика методологии исследования, шедшая внутри пси­хоаналитических областей, началась в 1950-х годах и первона­чально не воспринималась серьезно (Kubie, 1952). Например, Гловер (Glover, 195 2) выражал недовольство по поводу недо­статочного контроля над собранными данными. Шаков (Shakow, 1960) ссылался на точку зрения (берущую начало в утвержде­нии Фрейда о неразрывной связи), что каждый аналитик явля­ется, по существу, исследователем «наивного недопонимания процесса исследования». Эту неразрывную связь на самом деле можно создать только посредством записи на магнитофон, при­чем до такой степени, что лечащий аналитик, с его личными те­ориями и их применением в терапии, может стать объектом на­учного изучения. Это реальное присутствие независимого треть­его участника является важным аспектом исследований по про­верке гипотез аналитиков. По этой причине Столлер утверждал, что психоаналитический метод не является научным до тех пор, пока отсутствует один важный элемент, который существует в других дисциплинах, признаваемых как науки.

До тех пор пока наши данные остаются недоступными для других, на­ши выводы не являются доказательствами. Это не означает, что аналитики не могут совершать открытия, так как научный метод — только один из способов совершения открытия. Но это означает, что процесс аналитиче­ского доказательства находится в упадке… Я боюсь, что если мы не станем более точными, то нас не смогут воспринимать всерьез (Stoller, 1979, p. XVI).

Мы думаем, что сегодня скептицизм Столлера необоснован, потому что записывание сеанса на магнитофон дает достовер­ные данные о вербальном диалоге. Однако мы согласны с Колби

и Столлером (Colby, Stoller, 1988, p. 42), которые говорят, что протокол — «это запись не того, что произошло», а «только то­го, что было записано». Вербальные данные можно легко допол­нить другими, например исследованиями контрпереноса анали­тика (см. наши исследования, упомянутые выше).

Так как психоанализ вполне справедливо считает клиниче­скую ситуацию своей вотчиной, дающей клинические данные для проверки теорий, необходимо разработать метод наблюде­ния, который бы не исключал аналитика из участников наблю­дения, а предоставил ему инструменты для верификации своих наблюдений. Гилл (Gill et al., 1968) советовал разделить фун­кции клинициста и исследователя и ввести дополнительные про­цедуры для систематического наблюдения,

Потрясающая способность Фрейда (Freud, 1912е, р. 113) записывать примеры «по памяти вечером, после работы» не яви­лась защитой от избирательности и забывания и не дает ни од­ному аналитику достаточного оправдания при составлении заме­ток для научных целей только по памяти. Мы должны исполь­зовать какую-то форму внешней регистрации данных, чтобы за­крепить воспоминания независимо от того, насколько хорошей является наша бессознательная память. Гилл (Gill et al., 1968) указывает на то, что способность к запоминанию развивается в весьма различной степени. И вероятно, невозможно «откалибровать» нашу способность запоминать так, чтобы она была на уровне регистрации данных с помощью механических средств. Психоаналитическое обучение, а в особенности обучающий ана­лиз, способствует развитию апперцепции и избирательности восприятия в соответствии с определенной школой в большей степени, чем это делает сбалансированная и критическая пози­ция.

В последнее время появились модели, созданные в традици­ях когнитивной психологии, которые показывают сложную кон­фигурацию памяти аналитика в отношении конкретного пациен­та; Петерфройнд (Peterfreund, 1983) назвал их действующими моделями (см. также: Moser et al., 1981; Teller, Dahl, 1986; Pfeifer, Leuzinger-Bohleber, 1986; Meyer, 1988). Описанные в данной книге подходы предполагают, что существует большое разнообразие процессов формирования, сохранения и воспроиз­ведения образа, которые зависят от конкретной личности (Jacob, 1981).

Предложенный Фрейдом метод слушания может облегчить восприятие бессознательных процессов. Проведенные экспери­ментальные исследования также подчеркивают эвристическую ценность свободного слушания (Spence, Lugo, 1972), Целью данного обсуждения является не переструктурирование крайне субъективного протокола, а признание того, что он имеет огра­ниченные возможности в отношении исследовательских целей. Для того чтобы можно было делать какие-либо систематические утверждения, необходимо клиническое исследование специфи­ческих проблем с целью выявления дополнительных возможно­стей для наблюдения. Именно это является целью введения в процесс лечения записывания на магнитофон. Это техническое средство воздействует, как и множество других факторов, и на пациента, и на аналитика; однако то же самое относится и к случаям, представляемым кандидатами, проходящими обучение, и к тем последствиям, которые имеет для пациента история жизни аналитика.

Мы считаем, что введение в психоаналитическую ситуацию исследовательского момента сразу приносит пациенту пользу, так как возникающие научные вопросы дополнительно могут стимулировать аналитика. Таким образом, чтобы лучше подгото­вить читателя к изучению протоколов, мы вернемся к упомяну­тым выше вопросам. Мы все привыкли к тому, что факты пред­ставляются в свете определенных теорий. В противоположность этому протоколы вызывают ощущение одноразмерности: интер­претации аналитика и ответы пациента автоматически не отра­жают скрытые структуры восприятия и мышления. Хотя типич­ные интерпретации показывают то, к какой школе принадлежит аналитик, мы не можем просто смешать в одну кучу его утвер­ждения и теоретическую позицию. В традиционной форме пред­ставления случая феномены объединяются в психодинамиче­скую структуру, которая удовлетворяет сразу нескольким це­лям. Читая хорошее сообщение, никто не спрашивает, сохране­ны ли в нем слова пациента в первоначальной форме или они стали соответствовать всему остальному после проделанной интерпретативной работы. Требовать тщательного исследования когнитивного процесса и согласованности структуры, а также выделения в структуре составных частей означает возврат в ка­бинет аналитика, так как в обычных протоколах все это будет отражено только в слабой степени. Однако это способ предста­вить себе приблизительно, что делает аналитик для выполнения насущной задачи, то есть для того, чтобы клиническая психо­аналитическая практика смогла стать предметом изучения. В этом смысле магнитофонная запись представляет собой «незави­симого наблюдателя» (Meissner, 1989, р. 207). Такой наблюда­тель является необходимым условием для изучения тезиса Сандлера о том, что психоанализ — это то, что делают психоанали­тики.

Прежде чем закончить эту главу, мы еще раз хотим упомя­нуть некоторые простые факты. Читать ^отредактированный протокол сеанса довольно трудно. Мы убеждены, что потери лингвистической точности стбят дидактической пользы. Тексты

должны иметь определенную лингвистическую форму, чтобы привлечь клинически ориентированных читателей к участию в описываемых процессах.

В письменной форме можно только приблизиться к слож­ным процессам взаимодействия. Наша линия аргументации ука­зывает, на какую именно форму протоколирования мы будем опираться прежде всего. Мы будем также обращаться к замет­кам и протоколам, сделанным аналитиками. В соответствии с на­шей основной идеей мы будем, как правило, обходиться без пространного биографического предисловия к эпизодам из хода лечения. Мы хотим показать, что можно прокомментировать фундаментальные принципы терапевтической деятельности без детального описания биографии пациента. И соображения, и те­рапевтический опыт свидетельствуют о том, что смысловые структуры, играющие причинную роль, остаются постоянными во времени, по крайней мере в области симптоматики. Стойкие клише являются основой для навязчивого повторения. Чтобы по­нять процессы, происходящие «здесь-и-теперь», не всегда нуж­но прибегать к детальным описаниям предшествовавших биогра­фических событий.


Комментарии закрыты.