http://npc-news.ru/

Обзор проблемы переноса и отношений

Названия разделов в этой главе не соответствуют в точности таковым во второй главе первого тома, содержащей системати­ческий исторический обзор проблемы переноса и отношений. Как бы важно ни было проиллюстрировать концепции соответ­ствующими примерами, нельзя упускать из виду и то, что кон­цепции не живут собственной жизнью, а скорее ставят акценты на существенных связях в цепи событий. Поэтому представля­ется логичным рассматривать некоторые примеры переноса с точки зрения сопротивления (см. гл. 4).

В данном введении мы ограничимся несколькими словами об основных проблемах. Первоначальной целью анализа являет­ся создание «помогающего альянса» (Luborsky, 1984); когда эта цель достигнута, психоаналитический процесс начинает определяться взаимодействием переноса и рабочего альянса (разд. 2.1). Вклад аналитика в создание благоприятных условий для изменений для нас представляет особый интерес. Очевидно, что мы выбрали примеры из первичной фазы терапии, так как именно в этой фазе пациент старается приспособиться к стран­ной и непривычной для него ситуации. Надежду пациента на то, что аналитик поможет ему лучше справляться с его жизненны­ми проблемами, питает опыт, получаемый в аналитической ситу­ации.

Взаимосвязь рабочего альянса и переноса подробно описы­вается в разделе 2.2, а идентификация пациента с психоанали­тиком и его функциями проиллюстрирована подробным приме­ром в разделе 2.4.

Специфической чертой психоаналитической теории перено­са является момент воспроизведения в переносе прошлого опы­та (разд. 2.3). Чтобы оправдать свое название, эта теория дол­жна выявить, какие ранние интернализованные отношения ожи­вают и переносятся на аналитика. Поэтому мы говорим об от­цовском, материнском, сестринском (или братском) переносе и подразумеваем под этим актуализацию конфликтов и/или не­удовлетворенных желаний и потребностей, которые связаны с прототипическими образами этих лиц и которые превратились в «клише» (в том смысле, в котором Фрейд употребляет этот тер­мин).

Можно выделить другой аспект этого вопроса, установив соотношение между конкретным содержанием переноса и ти­пичными формами тревоги; естественно, при этом должен учи­тываться контекст, в котором возникает тревога. Как мы под­черкиваем в разделе 9.1, для того чтобы понять тревоги паци­ента как в переносе, так и вне его, нужно хорошо знать пси­хоаналитическую теорию тревоги.

Примеры, иллюстрирующие техническую сторону соотнесе­ния прошлого и настоящего, встречаются во многих местах дан­ного руководства, поскольку движение по временной оси впе­ред и назад образует основу всех интерпретаций переноса. В качестве теоретического введения мы рекомендуем прочитать раздел 8.4 первого тома и надеемся, что приводимые примеры помогут направить в более продуктивное русло продолжающу­юся дискуссию об интерпретациях переноса, относящихся к на­стоящему и прошлому. Вопрос о том, как должны сочетаться и соотноситься ретроспективные интерпретации переноса и интерпретации переноса, относящиеся к настоящему («здесь-и-теперь»), чтобы был достигнут максимальный терапев­тический эффект, носит явно эмпирический характер. Мы про­водим такое разграничение для того, чтобы иметь описательные определения, хотя это подчеркивает также связь между насто­ящим и прошлым, которая благодаря феномену повторения при­вела к созданию психоаналитической теории переноса. Опреде­ления «ретроспективный» и «относящийся к настоящему време­ни» (к реальности) обычно не употребляются в психоаналитиче­ской литературе, и поэтому мы, соответственно, должны обос­новать введение этих определений. Интерпретации переноса, направленные на происходящее «здесь-и-теперь», требуют от аналитика обстоятельного описания, указывающего на аналогию с ним самим или с психоаналитической ситуацией или на то, что он отталкивается от уровня проявлений. Причины, вызвавшие нечто в настоящем («здесь-и-теперь»), ничего не говорят о том, насколько это настоящее переживание связано с прошлым. Од­ним из вытекающих отсюда последствий является то, что интер­претации происходящего «здесь-и-теперь» не могут быть просто скопированы по образцу типа: «Сейчас вы имеете в виду меня» (см.: Ferenczi, 1926, р. 109), который, вероятно, восходит к Гродд,еку (Groddeck, 1977). Эту тему мы подробно обсуждаем во введении к четвертой главе.

То, что мы называем ретроспективными интерпретациями переноса, знакомо читателю под названием «генетические ин­терпретации» (genetic interpretations), Какое же существует

основание для введения нового термина, если мы твердо придер­живаемся старого принципа Оккама: «Entia поп sunt multiplicand praeter necessitatem»[1] ? Хотя мы и сомневаемся в необходимости дальнейшего увеличения числа психоаналитических понятий, тем не менее полезно ввести термин «ретроспективная интер­претация переноса»; теоретически это лишь в небольшой степе­ни обременительно, в то время как генетические интерпретации переноса (genetic transference interpretations) предполагают ре­конструкцию психогенеза и способны объяснить поведение и опыт в настоящем с указанием их причин. Гораздо менее пре­тенциозно оглянуться и посмотреть на предшественников, чем проследить определенные переносы до их причин в детстве. Ре­троспективные интерпретации переноса принимают всерьез принцип ретроспективной атрибуции (Nachtraglichkeit) (см. разд. 3.3; Thoma, Cheshire, 1991).

Вряд ли какая-нибудь другая тема возбуждает такие же сильные чувства, как спор об интерпретациях переноса. Хотя эта дискуссия тоже имеет отношение к вопросу о терапевтиче­ской эффективности, ожесточенная полемика (поскольку она не подогревается профессиональными политиками), вероятно, воз­никает из-за различий во взглядах на психоаналитический метод (Fischer, 1987). Смысл социальной концепции переноса Гилла (Gill, 1984), если оставить в стороне некоторые преувеличения (которые признает и сам автор), сводится к следующему. Необхо­димо исходить из того факта, что элемент влияния присутствует в любом взаимодействии между людьми. Соответственно, в интер­претациях переноса есть две стороны: они действуют внутри сфе­ры (взаимного) влияния и переводят его на новый уровень.

Для того чтобы аналитик смог проинтерпретировать перенос в рамках помогающего альянса — независимо от конкретного содержания, формы и типа интерпретации, — важно, чтобы он не нарушал определенные границы взаимодействия. Соломоново решение, принятое Гиллом (Gill, 1984), поддерживается всеми, потому что психоаналитический метод явно требует определен­ных рамок. Мы отсылаем читателя к нашему обсуждению роли правил в седьмой главе первого тома.

Читатель имеет возможность проследить и в определенном смысле даже пересмотреть наши протоколы и записи лечения с точки зрения интерпретации переноса. Он, несомненно, обнару­жит множество слабых мест, за которые ответствен аналитик или которые мы упустили. В сегодняшнем психотерапевтиче­ском буме можно найти более чем достаточно отталкивающих примеров таких нарушений границ, которые приводят к невоз­можности терапевтически эффективно интерпретировать пере­нос и которые следует рассматривать как злоупотребление по­ложением и как нарушение врачебных и этических норм. Мы не хотим ничего добавлять к этим примерам.

Однако в чем же заключаются разногласия — обычно ускользающие от внимания — в дискуссии об интерпретациях переноса, возникающего «здесь-и-теперь», и ретроспективных ин­терпретациях переноса? Дж. Сандлер и А Сандлер (J. Sandler, A. Sandler, 1984), выступая в роли спасательной службы, счи­тают, что эти разногласия можно разрешить введением новой концепции «бессознательное настоящего» (present unconscious). В соответствии с этой концепцией интерпретации переноса, подчеркивающие происхождение происходящего сейчас, на­правлены к бессознательному настоящего. При этом данное концептуальное нововведение расширяет традиционное уровневое разделение бессознательного. Если не учитывать некоторые терминологические тонкости, то реальные различия между предсознательным и бессознательным настоящего незначитель­ны. Действительно, страстные доводы Гилла в защиту интерпре­таций переноса, возникающего «здесь-и-теперь», направлены в первую очередь на предсознательные восприятия пациента, и он рекомендует исходить из их истинности.

Дело заключается не просто в том, что оба, и пациент и аналитик, вносят вклад в отношения, дело в том, что оба они вносят вклад в перенос. Более того, в противоположность привычной абсолютистской позиции со­циальная концепция переноса основывается на релятивистском взгляде на интерперсональную реальность. Перенос не только создается всегда обои­ми участниками; у каждого из них есть свои собственные обоснованные, хотя и различные, взгляды на него. Хоффман и я выступали за отказ от привычной психоаналитической точки зрения о том, что можно разделить интерперсональный опыт в целом и опыт в аналитической ситуации в ча­стности на соответствующий действительности и искаженный. В противо­положность этому мы рассматриваем интерперсональный опыт как всегда имеющий определенную степень правдоподобия (Gill, 1984, р. 499).

Эта жесткая социальная концепция, разделяемая также Столороу и Лахманном (Stolorow, Lachmann, 1984/85), требует то­го, чтобы аналитик осознавал свою позицию в вопросе о реаль­ности и соотносил бы ее с пациентом. Подчеркивание истинно­сти направлено против дихотомии между реальным или реали­стическим опытом, с одной стороны, и искаженным опытом (как традиционным определением переноса) — с другой. Вследствие этого невозможно дать точное определение и так называемого искажения, то есть отклонения от реалистического восприятия действительности. Поэтому такое искаженное восприятие рас­пространяется на широкий спектр явлений. Эта точка зрения имеет далеко идущие последствия для нашего понимания интер­претаций переноса. Два участника должны иметь дело с «сигналами: воспринимаемой гранью переноса» (Smith, 1990). Зада­ча является простой, если пациент сам оценивает восприятие, переживание или манеру поведения как явно патологические и аналитик согласен с этим; тогда для того, чтобы достичь изме­нений, к которым стремится пациент, каждый может начать ис­следование, решая свои собственные задачи. С точки зрения те­рапии дело, конечно, заключается не в том, чтобы вести абст­рактную дискуссию о границах нормы, и не в том, чтобы посто­янно обсуждать расхождения во взглядах с целью их преодо­ления. Мы просто хотим подчеркнуть, что выяснение, где в пси­хоаналитической ситуации реальность может быть искажена, является делом двух участников: пациента и аналитика. Более того, пациент и аналитик живут не одни в своем собственном мире, а в многоуровневой социокультурной реальности, где су­ществуют некие общие ценности, хотя и не имеющие норматив­ной силы для частной жизни индивида. Таким образом, совме­стное определение пациентом и аналитиком некоего континуума зависит от того, какие социальные нормы и взгляды разделяет каждый из них.

Из социальной концепции переноса вытекает также призна­ние того факта, что аналитик оказывает очень сильное личное влияние на пациента. Фрейд подчеркивал факт этого влияния, говоря при обсуждении о технике внушения в буквальном смысле слова. Однако и Фрейд тоже предпринял неудачную по­пытку использовать свод психоаналитических правил для полу­чения неискаженных данных. Его понимание разрешения пере­носа было попыткой разрушить суггестивную власть могущест­венных в детстве и возрожденных в анализе фигур. Эта ориен­тация на прошлое способствовала нашему пренебрежению к оценке того огромного влияния, которое аналитик оказывает на настоящее, и к реальному генезу всех психических проявлений, включая симптомы. Для решения клинических и научных психо­аналитических проблем прежде всего необходимо исходить из того, что влияние аналитика неизбежно приводит к контамина­ции наблюдаемых феноменов. Это означает, что все психоана­литические данные необходимо изучать с точки зрения вклада в них аналитика (Meissner, 1989; Colby, Stoller, 1989).


Комментарии закрыты.