http://npc-news.ru/

Перенос и отношения

П: Из-за этой истории наши отношения уже никогда не были та­кими же хорошими, как раньше. Думаю, я все еще жду, что отец осенит меня крестом, как это делают отцы, отпуская де­тей из дома. Со мной он так не поступил.

На следующих сеансах пациентка все еще была поглощена своим католическим прошлым, Она посмотрела фильм, где была женщина, которую звали так же, как и ее, Франциска, и кото­рая вела себя так, как учил ее отец. Она вспомнила, что, когда была еще подростком, отец принес из церкви брошюру о сек­суальном развитии и вложил ей в руку. На обложке была нари­сована как раз такая девушка: скромная католичка. Пациентка совершенно не могла себе представить, что ее отец когда-ни­будь интересовался женщинами. Поэтому ее просто поразило мое замечание, что ее, наверное, поместили в детскую больни­цу, когда мать была беременна.

Пациентка продолжала думать об особого рода отношениях с мужчинами старше ее.

П: На самом деле я всегда мечтала влюбиться в такого мужчи­ну, и долгое время мне снилось, как я сплю с ним. А в ре­альности я хотела иметь покровителя, который меня понима­ет и предоставляет самой себе. Секс не входит сюда. Забав­но, с тех пор как я стала заниматься психоанализом, мне перестали сниться такие сны. А: Таким образом, ваша первоначальная цель в психоанализе была найти во мне покровителя, которому вы могли бы без­гранично доверять и который никогда не сердится, независи­мо от того, что вы говорите или делаете. П: Да, так и было; но у меня больше нет этого чувства. Я про­сто думаю, что вы всегда можете отдалиться и что вы вне ситуации; я не могу вас ничем привязать. Вы больше похо­жи на компьютер, систематизирующий мысли и делающий предположения, чем на человеческое существо; вам не раз­решается им быть. Всякий раз, когда я о вас думаю, я за­хожу в тупик. С одной стороны, вначале я ощущаю в ва­ших глазах тепло, близость, а потом ничего не происходит, и я чувствую, что как будто меня внезапно разбудили, вы­толкнули из сна в реальность, как будто вы сидели утром рядом с моей кроватью и разбудили меня, когда мне снил­ся про вас сон. А на самом деле я совсем не хочу возвра­щаться из сна в реальность.

Я воспринял эту последнюю фразу как выражение трудно­сти при столкновении с реальностью и как расхождение меж­ду желаемой и реалистической оценкой моей терапевтиче­ской роли.

22.3 Желание слиться

В подходящий момент Артур Y спросил меня, удовлетворен ли я пока что ходом лечения. Я сказал «да» и развил свой ответ, говоря, что он как пациент, вероятно, был бы удовлетворен, ес­ли бы я мог подтвердить это в виде «наличности», намекая на повышение зарплаты, которого он ожидал. На эту аналогию па­циент ответил, описав облегчение, которое он испытал, когда услышал мой утвердительный ответ. Но затем он расстроился, связав это с тем, что я все равно могу быть им недоволен. Он подумал, что, наверное, недостаточно старался добиваться улуч­шения. Недавно в аварийной ситуации он сделал все, что от не­го зависело, но потом все равно спрашивал себя, действительно ли он сделал все возможное.

В переживаниях пациента величина его зарплаты стала сим­волом или эквивалентом высокого мнения о нем и хорошего к нему расположения. Он упустил из виду, что было бы странно, если бы к нему относились незаслуженно хорошо. Он заговорил об этом сейчас, с удивлением найдя параллель со своим учите­лем (гомосексуалистом), который был у него когда-то, в подрост­ковом возрасте, в пансионе. (Пациент избегал употреблять сму­щавшее его определение «гомосексуалист».)

Вначале тема о том, как много хорошего он может получить без особого риска, обсуждалась в связи с вопросом о праве вы­бора в предстоящем разговоре с начальником. П: Я охотно сделаю гораздо больше, чем обычно. Но хочу по­лучить за это вознаграждение. Вопрос заключается в том, на­сколько далеко я могу зайти, не рискуя тем, что мне отка­жут. Я определенно боюсь двух вещей: что он может отверг­нуть мое предложение и что я могу упустить шанс, если воз­держусь от вопросов. Это очень беспокоит меня. И с вами у меня происходит нечто похожее. В пятницу, когда я задал вам тот же вопрос, что и сегодня, я сказал, что мой предыду­щий аналитик не отвечал, а отбрасывал мой вопрос, прямо как в пинг-понге. Мне было нелегко его задать, потому что я просто боялся впасть в немилость и быть отвергнутым, бо­ялся связанного с этим унижения. А: Однажды мне подумалось, что хотя и плохо быть отвергну­тым, но это создает дистанцию. Люди, обладающие властью, всегда сохраняют дистанцию. П: Этот момент является очень важным. Дистанция дает гаран­тию, что такой человек не станет вдруг вести себя как учи­тель (гомосексуалист] в интернате. Мне надо подумать о том, кто гарантирует мне, что этого не случится, если я потеряю осторожность и перестану быть собой, и вы перестанете

быть собой — ведь это будет как два кусочка масла на ско­вороде.,. А: Да.

П: Они плавятся на сковороде. А: Угу.

П: Они тогда сплавляются друг с другом.

А: Гарантию даете вы и даю я, потому что вы — сами по себе,

а я — сам по себе, П: Да, да, да… но… А: Угу…

П: Сейчас я очень явно ощущаю, что вы нанесли удар в больное место, и он означает: «А что же это вы делаете, когда гово­рите такие вещи?» А: Да. Да-да. Вы, вероятно, ощущаете это как удар, как отвер­жение именно потому, что у вас сильное стремление к тако­му слиянию. Как в случае с маслом. Это прекрасный образ смешения, стирания граней, в нем есть нечто очень глубин­ное. Смешение, общение, нечто общее, П: А поскольку это недостижимо, то доктор А. [один из анали­тиков, лечивший его раньше], вероятно, и сказал, несколько саркастически и с обезоруживающей, острой как бритва ло­гикой: «Чего не может быть, того быть не может». Это толь­ко одна сторона дела. Я же хотел бы «вонзиться» в предмет, поэтому и сказал эти расхожие слова: «острая как бритва»…

Это выражение стало популярным в Германии из-за стихо­творения Кристиана Моргенштерна «Unmogliche Tatsache» («Не­возможный факт»), которое завершается строчками: «И он сде­лал вывод: переживание было только сном. Потому что, заклю­чил он с "остробритвенной" логикой, чего не может быть, того не бывает». А: Остробритвенной…

П: Остробритвенной. Я опять вообразил какую-то девушку, с которой мог бы что-то сделать ножом. Я должен повторять слова «острый как бритва» как можно чаще и стараться ду­мать о чем-нибудь другом.

Пациент изменил настрой разговора. Я подумал, что смог бы удержать линию ассоциаций, если бы упомянул о чем-то объ­единяющем эти две темы.

А: Мы говорили о смешивании, и когда появился нож, то воз­никла некая внутренняя связь между ножом и… П: Деструктивная связь. А: Да, деструктивная. П: Жестокая.

А: Да, презумпция жестокости. А не масло, плавящееся на ско­вороде.

П: Нет-нет. Презумпция жестокости того, у кого нож, по отно­шению к другому, которому угрожают, которого ранят, А; Да-да, гм, нож, да,

П: А у учителя [он ухаживал за пациентом в пансионе, когда тот заболел] тоже был нож. Не настоящий нож, Но он так себя вел.

А: Во многих смыслах, и вообще в поведении, и в особых ве­щах — показывал зубы… П: Например, когда измерял мне температуру. А: Когда он измерял температуру, когда вставлял термометр; когда он сажал вас к себе на колени и вы могли каким-то образом чувствовать его пенис. П: Ну, этого я не могу… [Пациент не договорил: «вспомнить».] Я задавал себе этот вопрос. Но я так не думаю. По крайней мере не помню. А: Возможно, вы забыли, а он… П: …он сообразил…

А: …как скрыть то, что его пенис был, вероятно, твердым. П: Ну, мы можем это предположить. Но я имею в виду, что не могу вспомнить, Слава Богу, дело не зашло так далеко. Но я все равно чувствовал опасность и сильно боялся. Да, то же самое и теперь. С одной стороны, я раскрылся и беспомо­щен. Кроме того, я был болен и не мог сказать, что хочу, что­бы за мной ухаживал кто-нибудь другой. Я не мог доверить­ся. Ну, здесь это не всегда так. Только если я об этом слиш­ком задумываюсь. А потом, я стараюсь в этом далеко не за­ходить, потому что не смогу себя защитить. Конечно, и моя личность, и ваша — гарантии, но, когда вы только говорите это, я воспринимаю ваши слова как отвержение. А: Да, потому что слияние выражает определенное стремление, а именно стремление обогатиться, снять с меня как можно больше сливок, то есть получить не только повышение зар­платы, но и в миллион раз больше любви — как знак силы и потенции.

П: Все, что вы сейчас сказали, дает чувство безопасности. Но мне нужно обдумать вот еще что: ну хорошо, а что мне де­лать с этим стремлением получить любовь, если нельзя до­стичь той же степени слияния, как у двух кусков масла? На­верное, избавиться от него.

На одном из следующих приемов пациент, когда говорил о слиянии, обратился к образу двух плиток шоколада, обнаружи­вая тем самым анальную природу этого слияния и его разные бессознательные аспекты.

А: А почему избавиться? Кто сказал, что этого не может быть

и что вы не сможете что-то из этого сохранить? П: Да, или все, или ничего.

7 10.41

А: И вы ножом срезаете у меня сало с ребер.

П: [Смеется.] Да, потому что у меня всегда такая тенденция — или все, или ничего.

А: Итак, вы обнаружили, что можете проявлять изрядное любо­пытство, чтобы побольше получить — все, что возможно.

П: У вас есть конкретные примеры?

А: Гм.

П: Я бы хотел знать, где вы проводите отпуск…

А: Да, вот как раз пример, почему это было предметом жгучего любопытства. А кроме того, вы хотели видеть несгибаемого мужчину, с которым нельзя вести себя пренебрежительно, который утверждает свою независимость, потому что иначе покажется слабаком.

Когда происходит совпадение мыслей у пациента и аналити­ка, это всегда бывает впечатляющим и убедительным. Затем, по­сле паузы, пациент заговорил о своем начальнике.

П: Вы употребили выражение «стремление получить любовь». Есть другое выражение: «стремление к согласию».

А: Это близкие понятия.

П: Да-да.

А: Угу.

П: Это то, что волновало меня всегда в начале знакомства с де­вушкой. Я всякий раз терял к ней интерес, как только лю­бовь становилась взаимной. С моей женой впервые стало подругому. Когда женщины становятся слабыми, они теряют всю свою ценность.

А: Да-да, слабыми.

П: И наоборот. Если я выказывал чувство расположения, любви, привязанности к кому бы то ни было, а мне не отвечали вза­имностью немедленно, я становился агрессивным. Я не толь­ко убирал назад свои щупальца, но и сам ретировался. Это было для меня невероятным унижением. Вроде невозможно­сти для нас обоих просто слиться, как масло.

А: Вы сказали, что становились более агрессивным. Но в то же время должно быть и обратное. Вы начинаете осуждать себя и критиковать за то, что ничего не можете довести до конца, и делаете из себя объект обвинения.

П: Теперь я вижу два кусочка масла. В религии и в причастии вы сможете увидеть то же самое.

А: В причастии.

П: В причастии, в гармонии, во вкушении Тела Господня. Не у меня одного такое желание — у миллионов людей. Это про­сто часть меня, потому что я — человек.

А: Да.

П: А не потому, что у меня когда-то был тот учитель.

А: Да.

П: Следовательно, в этом нет ничего такого, с чем мне нужно было бы постоянно бороться, что подавлять в себе, что ли­шало бы меня ценности как индивида. Это нечто присущее мне, потому что я такой, как все.

А: Да.

П: А сейчас вы, конечно, скажете, что вы тоже индивид, и что у вас такие же чувства, как у меня, и что то, что происходит с маслом, может осуществиться.

А: Да.

П: Но с другой стороны, ха-ха, нет, подождите секунду, это слишком. Конечно, вы правы. Это все так противоречиво. Как и мое настроение, которое может колебаться в пределах се­кунды, вроде чаши весов, приходящей в равновесие. Но мое настроение в равновесие не приходит. И сейчас я думаю, что если я действительно смогу пойти к начальнику и поговорить с ним о деньгах, то он, возможно, даже подумает: «А может, он и согласится сделать что-нибудь даром?» Он расстроится, если я стану требовать что-то за свою работу, потому что он всего лишь человек, Мне придется пожертвовать этой пози­цией «все-или-ничего», когда сто минус один просто равно нулю, и считать, что сто минус один будет целых девяносто девять, а сто минус пятьдесят — половина. Вы меня понима­ете? Это гак тяжело для меня.

А: Ну да, сто процентов гораздо лучше. Гм.

П: Да, но сто минус один все-таки…

А: Девяносто девять.

П: А для меня девяносто девять превращается в один. Меня го­раздо больше интересует эта одна сотая часть, чем остальные девяносто девять.

А: И все вкладывается в эту одну сотую часть. И в таком случае вы сами есть ничто.

П: Да, если я не могу иметь всего, то тогда не хочу ничего. Но на уровне чувств я по-прежнему жду, что вдруг — бац, и я что-нибудь узнаю, как это произошло сегодня. Доктор Б. го­ворил, бывало: «Тогда ваши страхи взорвутся, как воздушный шар, — бум-бум, и все исчезнут». Я еще не все об этом ска­зал, и было бы хорошо, если бы я смог вернуться к этому.

А: Мне кажется, вы счастливы, что сделали сегодня для себя не­которые открытия, но не осмеливаетесь выразить свое удо­вольствие и поэтому сразу преуменьшаете значение этих от­крытий. Возможно, вас разочаровало, что я не пустился в пляс от радости по поводу глубинных связей, которые вы об­наружили.

Позже я размышлял об отсутствии взрыва, который проро­чил предыдущий аналитик. История болезни пациента свиде­тельствует, что подобное преувеличение, превратившее аналити-

ка в волшебника-чудотворца, неосознанно вело к анальному обесцениванию его пациентом, что, в свою очередь, воспрепят­ствовало и взрыву, и постепенному улучшению его состояния,


Комментарии закрыты.