http://npc-news.ru/

Идентификация с функциями аналитика

Амалия X обратилась к психоаналитику из-за того, что уро­вень ее самооценки снизился настолько, что в последние годы у нее возникла депрессия. Всю свою жизнь, начиная с подро­сткового возраста, в том числе в социальной женской роли, она испытывала огромное внутреннее напряжение, связанное с хирсутизмом (избыточным оволосением). И хотя она смогла скрыть свою беду — сильное оволосение по всему телу — от других, косметическая помощь не повысила ее самооценки и не умень­шила ощущение крайней социальной незащищенности (Goffman, 1974). Ощущение дефекта и невротические симптомы, проявив­шиеся уже до подросткого возраста, усиливали друг друга, об­разуя замкнутый круг; навязчивые комплексы и различные сим­птомы невроза страха затрудняли межличностные отношения и, что еще важнее, удерживали пациентку от вступления в интим­ные гетеросексуальные отношения.

Аналитик предложил начать лечение этой образованной, до­статочно женственной (несмотря на хирсутизм) незамужней и многого достигшей в своей карьере женщине, так как был от­носительно уверен в возможности изменить смысл, который она приписывала оволосению. В общих чертах аналитик исходил из того, что судьба не определяется телом однозначно и что реша­ющим может стать также отношение к телу значимых других и самого человека. Фрейдовское (Freud, 1 9 1 2d, р. 189) перефра­зирование известных слов Наполеона в выражение, что наша анатомия есть наша судьба, должно быть изменено в соответст­вии с психоаналитическим пониманием сути психогенеза поло­вой идентичности. Половая роль и ядерная идентичность форми­руются под влиянием психосоциальных факторов на основе ана­томического пола (см.: Lichtenstein, 1961; Stoller, 1968, 1975; Kubie, 1974).

Клинический опыт подтверждает следующие предположе­ния. Стигматы маскулинности усиливают зависть к пенису и вто­рично возрождают конфликты эдиповой стадии. Если желание пациентки быть мужчиной было бы осуществлено, то это разре­шило бы конфликт гермафродитной схемы тела. В этом случае был бы дан ответ на вопрос: «Кто я — мужчина или женщина?»; исчезла бы неуверенность пациентки в собственной половой идентичности, которая постоянно усиливалась стигматом, и тог­да образ Я и физическая реальность соответствовали бы друг другу. Стигматы маскулинности не превращают женщину в мужчину. Такой регрессивный способ, как достижение внутрен­ней уверенности (несмотря на маскулинный стигмат) через идентификацию с матерью, снова возродил старые конфликты в отношениях дочь — мать и привел к возникновению разнооб­разных защитных процессов. Все эмоциональные и когнитивные процессы пациентки несли на себе печать амбивалентности, на­пример, ей было трудно решить, какого цвета покупать вещи, так как цвет для нее был связан с качеством мужественности или женственности.

Структурируя психоаналитическую ситуацию и сталкиваясь с подобными проблемами, аналитик должен особенно внима­тельно следить за тем, чтобы асимметричность отношений не усилила у пациента чувства отличия от других. Это важно, по­тому что представление об отличии — то есть вопрос о схоже­сти и различии, об идентичности и неидентичности — образует общую структуру, в которой проявляются бессознательные про­блемы. В описываемом случае аналитику и пациенту удалось от­носительно быстро установить хорошие рабочие отношения, со­здав тем самым предпосылки для осознания (в процессе разви­тия невроза переноса) интернализованных ранних форм взаимо­действия с первичными значимыми лицами — родителями и учи­телями. Достигнутые результаты видны по изменению самоува­жения пациентки, ее возросшей уверенности в себе и исчезно­вению симптомов (см,: Neudert et al., 1987).

Два приводимых ниже отрывка из хода лечения, несмотря на разделяющий их временной интервал, связаны между собой одной темой; речь идет о том, что в результате анализа перено­са пациентка получает возможность новых идентификаций. Го­лова психоаналитика становится заместителем давнишних бес­сознательных «объектов», а ее содержимое — символом новых возможностей. Репрезентация «объекта», являющегося одновре­менно и Я-репрезентацией, дала возможность установить дис­танцию, так как аналитик делает свою голову доступной «рас­смотрению» и в то же время она остается его головой. Таким образом, он становится моделью близости и дистанции. Этот пример хорошо демонстрирует терапевтический эффект осозна­ния связи между восприятием аналитика и его мышлением.

Мы выбрали этот случай, так как считаем, что он обосновы­вает нашу позицию с разных сторон. Хотя в результате процес­са бессознательного замещения голова приобрела сексуальную значимость, это замещение ничего не изменило в примате ин­теллектуальной стороны во взаимодействии пациента и аналити­ка, означавшем поиск того, что спрятано внутри головы. Стрем­ление получить знания сместилось на сексуальные вопросы. В силу бессознательного смещения пациентка предполагала, что этот секрет и хорошо охраняемое (вытесненное) сокровище на­ходятся в голове (как объекте переноса). Вторичное обнаруже­ние смещения прояснило для пациентки нечто, и это само по се­бе было новым для нее.

Мысли, лежавшие в основе моих интерпретаций, приведены в дополнение к сокращенным вербальным диалогам. Эти обсуж­дения дополняют, соответственно, и интерпретации и ответы па­циентки. Очевидно, что, когда я давал свои интерпретации, я ру­ководствовался не только мыслями, описанными здесь. Любая интерпретация, реально сказанная пациенту, каким бы образом она ни создавалась, должна быть построена в соответствии с когнитивными критериями, как того требует Арлоу (Arlow, 1979). Мои замечания относятся к «конечным продуктам», име­ющим когнитивный и рациональный фундамент, — то есть к мо­им интерпретациям — и оставляют в стороне их происхождение и его интуитивные, бессознательные элементы. Таким образом, вопрос об источнике любой из моих аналитических мыслей ос­тается открытым. Если мы допускаем, что перцептивный аппарат аналитика определяется его теоретическими знаниями, ставши­ми, возможно, предсознательными, то тогда очень трудно ре­троспективно проследить происхождение интерпретаций до их «истоков». Например, теоретические знания о замещении облег­чают также и предсознательное восприятие; они распространя­ются на сферу интуиции и смешиваются с контрпереносом (в широком смысле слова).

Пациентка испытывала по различным поводам чувство вины, которое актуализировалось в ее отношении ко мне. Из-за сек­суальных желаний библейский закон «око за око, зуб за зуб» приобрел в ее переживаниях еще большую силу. Сложившаяся в ходе ее жизни ролевая модель отразилась в неврозе переноса как воображаемые инцестуозные отношения с братом. Возра­стание внутреннего напряжения привело к тому, что пациентка вновь стала думать о том, чтобы посвятить свою жизнь церкви и стать миссионером, или о том, чтобы покончить жизнь само­убийством. (Когда она была молодой девушкой, то хотела стать монахиней или сиделкой, но оставила эту мысль после испыта­тельного срока, так как религиозные ограничения показались ей слишком суровыми. Отход от церкви помог ей также установить некоторую дистанцию со строгими библейскими заповедями.) Сейчас, в борьбе «не на жизнь, а на смерть» со мной, она имела в руках свой Ветхий Завет. Эта борьба со мной происходила на разных уровнях, и пациентка придумала для них ряд сравнений. У нее было чувство, что аналитическую догму, «фрейдовскую библию», нельзя совместить с ее христианской Библией. Но тем не менее в обеих библиях содержался запрет на сексуальные отношения с аналитиком.

Пациентка боролась за свою независимость и за свои по­требности, которые защищала от обеих библий. Она защищалась от моих интерпретаций, у нее было чувство, что я заранее знаю, «что произойдет». Она чувствовала себя униженной из-за того, что ее уловки и обходные маневры обнаруживались. Она очень хотела что-то значить для меня и жить во мне, у нее была мысль подарить мне чудесные старинные часы, которые бы били каж­дый час для меня (и для нее).

В этот период лечения особое значение и интенсивность приобрела одна особая тема, а именно ее интерес к моей голо­ве. Что бы она узнала, измерив мою голову? Однажды Амалия X сказала по этому поводу, что долгое время считала, что я стремлюсь найти вовне подтверждение уже имеющемуся в книгах, в моих мыслях, в моей голове. Ей хотелось, чтобы поя­вилось что-то совершенно новое. Она сама хотела делать интер­претации и стремилась понять мои идеи.

Пациентка упомянула своего строгого начальника, который несправедливо критиковал ее и не считал равной себе. А: Вы считаете, что я сижу сзади вас и все время говорю: «Не­правильно, неправильно».

Примечание. Эта интерпретация переноса основывалась на следующих предположениях. Пациентка наделяла меня функци­ями Супер-Эго. Такая интерпретация освободила ее от тяжкого груза и придала ей смелости для противодействия (уже задолго до этого пациентка поняла, что я не такой, как ее начальник, и не буду ее критиковать, но она была не уверена в этом, не мог­ла поверить, так как бессознательно испытывала значительную агрессию против старых объектов). Я предполагал, что ее чув­ства переноса гораздо более интенсивные и что мы оба могли бы выдержать большее напряжение. Я упомянул о ее беспокой­стве в отношении моей способности это выдержать и в конеч­ном счете сформулировал следующее утверждение: «Таким об­разом, это своего рода битва не на жизнь, а на смерть с ножом в руках» (не уточняя, у кого именно находится нож). Я рассчи­тывал, что этот намек на фаллический символ стимулирует ее бессознательные желания. Но это оказалось передозировкой! В ответ на это пациентка замкнулась в себе. Предположение: са­монаказание,

П: Иногда у меня возникает чувство, что мне хотелось бы бро­ситься к вам, схватить вас за шею и крепко прижать. Но по­том я думаю: «Он не выдержит этого и сразу упадет замер­тво».

А: Такого я могу не выдержать.

Пациентка развила эту тему, выразив охватившую ее трево­гу по поводу того, что она требует от меня слишком многого и что я не смогу выдержать этой борьбы. А: Это борьба не на жизнь, а на смерть, с ножом. П: Возможно.

Затем она стала размышлять о том, что всегда, всю свою жизнь, она сдавалась заранее, еще до начала сражения, и от­ступала.

П: Я больше нисколько не сомневаюсь в том, что отступление было правильным выходом для меня. И вот опять, столько времени спустя, я чувствую, что нужно сдаваться.

А: Уйти и посвятить себя миссионерской деятельности вместо

того, чтобы биться до конца. П: Совершенно верно, нервное истощение.

Примечание. У нее был очень сильный страх потери объ­екта.

А: В этом случае есть гарантия сохранения меня. Тогда вы бы заранее отказались испытывать меня на прочность.

Мы продолжили разговор о том, что я могу выдержать и мог ли бы я попасть под воздействие ее «бреда». Когда-то пациентка привела сравнение с деревом и задалась вопросом, может ли она что-либо с него сорвать и что это будет. Я вернулся снова к этому образу и спросил, что она хочет получить, ломая ветви.

Примечание. Древо знания — агрессия. П: Это ваша шея, ваша голова. Меня часто занимают мысли о

вашей голове. А: И сейчас тоже? Вы часто думаете о моей голове? П: Да, невероятно часто. С самого начала я ее измеряла во всех

направлениях. А: Хм, это…

П: Это странно, от затылка до лба и снизу. Я думаю, что совер­шаю настоящие культовые обряды с вашей головой. Это слишком уж странно. С другими людьми мне больше нравит­ся смотреть, как они одеты, — чисто инстинктивно, я совсем не изучаю их.

Примечание. Первичная идентификация через создание объ­ектов, общих для обоих. Затем мы обсуждали эту тему в тече­ние длительного времени, что сопровождалось паузами и хмы­каньями аналитика.

П: Просто для меня это слишком. Я себя иногда спрашиваю по­том, почему раньше этого не видела, это же такая простая связь. Меня ужасно интересует ваша голова. Конечно, и то, что внутри ее, тоже. Нет, не просто получить то, что нахо­дится внутри, а влезть внутрь; да, главное — проникнуть внутрь.

Примечание. Частичное отдаление объекта повысило ее бес­сознательную фаллическую агрессивность.

Пациентка говорила так тихо, что сперва я даже не расслы­шал «влезть внутрь» и понял это как «вложить внутрь». Паци­ентка поправила меня и прибавила необычное сравнение: «Да, это так трудно сказать, когда на меня уставилось сто пар глаз». П: Влезть внутрь, именно влезть внутрь и достать что-то оттуда.

Я усмотрел в этом проникновении внутрь и вынимании от­туда связь с вопросом о битве, В терапевтических целях можно было использовать сексуальную символизацию, которая в дан­ном случае была следствием перемещения объектов из нижней части тела (гениталии) в верхнюю (голова). Я напомнил пациен-

тке историю, которую она рассказала на одном из предыдущих сеансов. Ее знакомая не допускала сексуальных отношений со своим приятелем и помогала ему осуществлять мастурбацию, которую описывала на жаргоне охотников за головами: «голова усыхает». Бессознательные кастрационные желания, вызывае­мые завистью к пенису, породили глубинную сексуальную тре­вогу и сопровождались страхом вообще и конкретным страхом дефлорации. Эти страхи в свою очередь привели к фрустрации, причем к такой, которую она сама неосознанно спровоцировала; таким образом, возник невротический порочный круг. Бессозна­тельный в этот момент отказ от сексуальных и эротических же­ланий усилил агрессивные компоненты ее желания иметь и вла­деть (желание обладать пенисом, зависть к пенису). А: То есть вы хотели бы иметь нож, чтобы суметь проложить себе путь внутрь и достать оттуда побольше. После того как мы обменялись еще несколькими мыслями, я объяснил, что за нашим интересом к темам проникновения внутрь головы и битве до конца с ножом в руках стоит что-то очень конкретное.

А: Ваша знакомая, о которой вы рассказывали, говорила об

охотниках за головами не просто так. П: Как раз поэтому я оборвала эту линию мыслей. [Около де­сяти минут пациентка говорила на совершенно другую тему.] Пациентка сказал^, что осознает свое сопротивление интен­сификации переноса, но затем снова уклонилась от темы. Она приостановила рост интенсивности переноса, сделав сразу не­сколько критических замечаний.

П: Потому что сейчас это может быть так глупо, так неблизко. Да, все дело в моих желаниях и влечениях, но тут есть за­гвоздка для меня, и это сводит меня с ума, а когда есть го­лова и голова сохнет…

Она засмеялась, тут же извинилась и замолчала. Я попробо­вал подбодрить ее. А: Вы знаете, что у вас в голове.

П: Я сейчас у себя в голове сама не своя. Откуда я знаю, что произойдет завтра. Я должна думать о прошлом. Я только что думала о догме и о вашей голове, а если вы хотите вернуться к этому… [к ссохшейся голове]. Это все-таки преувеличение. Примечание. Я первый упомянул о ссохшихся головах, так как предположил, что пациентке будет легче сотрудничать, если отношения зависти к объекту сменятся более дружелюбными.

Потом пациентка говорила о других вещах. Она описала, как представляет себе меня и саму себя вне всякой связи с головой; затем голова, но уже в более широком смысле, снова стала цен­тром внимания.

А: Когда вы думаете о голове, вы стараетесь понять, кто есть

вы и кто есть я. П: Я иногда мысленно измеряю вашу голову, будто хочу подчи­нить себе работу вашего мозга.

Далее пациентка рассказала об ассоциациях, возникших у нее, когда она однажды увидела где-то напечатанной мою фо­тографию.

П: В тот момент я обнаружила нечто совершенно новое. Я тогда испытала невероятную зависть к вашей голове. Просто неве­роятную. Сейчас я, во всяком случае, к чему-то приближа­юсь. Стоит только подумать о кинжале и о каком-нибудь приятном сновидении.

Примечание. Пациентка явно ощутила себя в ловушке. Она чувствовала себя униженной собственной ассоциацией, как буд­то догадалась о моем предположении, к чему может относиться ее зависть. В таком случае я бы, так сказать, обогнал ее в своих мыслях.

А: Для вас, по-видимому, унизительно то, что, когда вы сказали о зависти, я уже как бы знал, к какой категории это отнести, знал, чему вы завидуете. П: Это возникло прямо сейчас, потому что вы упомянули ссох­шиеся головы, о которых я даже не говорила. Но меня заво­раживает эта битва до конца, битва за нож, за то, чтобы про­никнуть в твердое,.. Да, я боялась, что вы этого не выдержи­те. Мой страх, что вы не выдержите, идет очень издалека. Мой отец никогда не мог ничего вынести. Вы не поверите, насколько я считала своего отца мягким. Он ничего не мог вынести.

Примечание. Неожиданный поворот. Неуверенность пациен­тки и ее тревога, связанная с тем, чтобы ухватиться за что-либо, непроизвольно возникли в связи с отцом,

А: Тогда вопрос о том, тверда ли моя голова, является еще бо­лее важным. Когда вы за что-то крепко держитесь, твердость еще больше возрастает. П: Да, можно ухватиться крепче… и можно — просто — сра­жаться лучше.

Затем пациентка высказала несколько замечаний о том, как важно то, что я не позволил смять себя, и вернулась к зависти. Она снова заговорила о годах учения в университете и о том, что имела привычку «измерять» головы у других. Потом у нее возникла новая мысль.

П: Я хотела проделать в вашей голове маленькую дырочку и вложить через нее немного своих мыслей.

Примечание. Возможно, это объективистский образ «интел­лектуального» обмена как смещения?

Мысль пациентки о взаимности обмена помогла мне увидеть другой аспект битвы. Стало очевидно, насколько важно для ме­ня, чтобы она оставалась частью мира (и находилась в контакте со мной), не жертвуя собой мазохистс.ки и не кончая жизнь са­моубийством.

П: Эта мысль появилась у меня недавно. О том, не могла ли бы я поменять некоторую часть ваших принципов на мои. После мысли о таком обмене мне было проще сказать все это про вашу голову.

А: И вы продолжаете приходить сюда, чтобы иметь возмож­ность снова и снова наполнять мою голову своими мыслями. Примечание. Оплодотворение в различных смыслах слова — равновесие и признание взаимности.

П: О да, и высказывать по-настоящему продуктивные мысли,

Пациентка снова вернулась к тем мыслям и фантазиям, ко­торые были у нее перед сеансом: о том, что она разрывается на части; о том, есть ли у нее вообще будущее и не должна ли она так или иначе отступить и прекратить все это.

Вначале я постарался ослабить ее сильное чувство вины, связанное с деструктивными тенденциями. Я снова подчеркнул то, что ее мысли о моей устойчивости находятся в определен­ном соответствии с уровнем агрессивности. Пациентка могла бы приобрести уверенность в себе, а затем высвободить деструк­тивные тенденции, только если бы она нашла сильную, прочную опору. Тема принципов относилась, возможно, именно к этому. Хотя она критиковала свою собственную Библию и мою, как она полагала, веру во «фрейдовскую библию», тем не менее ее принципы давали ей чувство защищенности, и именно поэтому они не были слишком выраженными или ригидными. А: Конечно же, вам не хватило бы маленькой дырочки; вы хоj тели бы вложить много, а не немножко. Мысль о маленькой 1 дырочке была лишь робкой попыткой проверить крепость моей головы.                                                            j

Затем я дал следующую интерпретацию: через большую 1 дырку пациентка могла бы увидеть больше мыслей и прикосI нуться к ним. Она подхватила эту идею.

П: Мне бы даже хотелось погулять в вашей голове.

Она развила эту идею и отметила, что даже раньше, то есть за несколько дней до сеанса, она часто говорила сама себе, как было бы чудесно отдохнуть во мне, поставить скамейку в моей J голове. Пациентка сказала очень спокойно, что после смерти, ■ глядя на свою прожитую жизнь, я мог бы сказать, что у меня было тихое, спокойное место для работы.

Примечание. Спокойствие и тишина имеют отчетливые при­знаки регрессивности, а именно — полного избегания борьбы за | жизнь.

Затем пациентка стала мысленно представлять себе, как она входит в материнский дом через широко распахнутую дверь и как отворачивается от жизни. Затем она провела параллель с на­чалом сеанса, когда дверь была открыта.

П: Я действительно без всяких усилий вошла сюда, Да, я могла бы оставить всякую борьбу снаружи; я могла бы и вас тоже оставить снаружи, а вы бы сохранили свои принципы. А: Хм.

П: И тогда бы я с вами не боролась.

А: Да, но тогда я был бы не страшен для вас и ваших принципов. В этом мире спокойствия и тишины все остается неизмен­ным, но тот факт, что вы вмешиваетесь в мои мысли и вхо­дите в мою голову, говорит о том, что вы на самом деле хо­тите что-то изменить; что вы можете и хотите изменить чтото.

На следующем сеансе, через пять минут после начала, паци­ентка снова вернулась к мыслям о моей голове и об ее изме­рении и к тому, как я взволновал ее, когда начал говорить про ссохшиеся головы.

П: Я вам это сказала. Почему же вы хотите увильнуть от голо­вы?

Затем пациентка рассказала, как, еще не дойдя до своего дома, вспомнила мысли, появившиеся у нее в тот момент, когда она поздоровалась, но о которых совершенно забыла во время сеанса.

П; Я подумала, он [аналитик] великолепно выглядит, а потом по­думала про гениталии и про ссохшиеся головы [но она быс­тро отбросила эту мысль и совершенно забыла о ней]. Когда вы начали говорить про ссохшиеся головы, я подумала: «От­куда он это взял?»

Следующей темой была моя надежность и мои строгие принципы, и стало ясно, что пациентка восприняла как догмати­ческое мое отнюдь не таковое замечание о Фрейде и Юнге (я забыл, какое именно), которое я как-то сделал. Затем она стала думать о том, что значит жить полноценной жизнью, о тех мо­ментах, когда все для нее останавливается и она превращается в «аскета», и о том, может ли она снова ожить. Вслед за этим она опять упомянула про битву и про мою голову. П: Я действительно боялась ее оторвать. А сегодня я подумала, что она такая устойчивая и прямо посаженная, и сказала се­бе: «Я почему-то не могу влезть в свою голову. Я не чувст­вую там себя как дома. Как же тогда я проникну в вашу?»

Затем пациентка начала рассказывать о своей тете, которая была временами настолько жесткой, что казалось, будто наты­каешься на стену, После этого пациентка стала говорить, на­сколько твердой и насколько мягкой должна была бы быть ее

голова. С одной стороны, ее фантазии крутились вокруг ощуще­ний спокойствия и надежности; с другой — она думала о том, что может скрываться в ее голове, и об опасности быть погло­щенной этим.

Примечание. Эти мысли явно оживили регрессивные меха­низмы, Пациентка никак не могла обрести покой и расслаблен­ность, поскольку ее сексуальные влечения были связаны с прегенитальными фантазиями, которые возвратились в форме про­екции ввиду опасности их поглощения. Этот механизм нашел свое наиболее яркое и в каком-то смысле крайнее выражение в индийской сказке, которую пациентка вспомнила позже; в этой сказке мать доставляла удовольствие своим маленьким сыновьям тем, что сосала их пенисы, но при этом она отку­сывала их.

Сравнение голов с их содержимым все время крутилось вокруг вопроса о том, сочетаются ли они друг с другом или нет. П: Вопрос о том, откуда берутся ваши мысли и откуда берутся

мои… Мысли выражают многие вещи… А: Как они встречаются друг с другом, как одна стирает другую, насколько они проникают друг в друга, сочетаются ли они или нет. П: Да, именно. А: Угу.

П: Вы сказали это слишком мягко.

Пациентка размышляла обо всем том, что пугало ее, и снова вернулась к образу ссохшихся голов.

П: Я чувствую, что сексуальность здесь притянута за хвост. Прыжок был слишком большой.

Развитие этой темы привело к вопросу о скорости и о том, обращаю ли я внимание на нее и эту скорость. П: Но это правда; конечно же, имелась в виду не только ваша голова, но и ваш пенис.

В тот момент Амалия X, испытывая то возрастающую, то уменьшающуюся тревогу, смогла различить сексуальное удо­вольствие и удовольствие, получаемое от интеллектуального взаимодействия. Психоаналитическая кушетка стала в ее мыс­лях местом сексуального единения, а отдых в моей голове — символом прегенитальной гармонии и в конечном счете местом существования общих объектов и понимания. Несколько позже этот аспект еще более прояснился.

С точки зрения симптоматики тема наших сеансов была свя­зана с тревогой о том, не причиняет ли она себе вред, так как у нее был небольшой цистит. Пациентка страдала от постоянных позывов к мочеиспусканию, что являлось, как она предполагала, результатом нанесения себе какой-то травмы во время мастур­бации. Разглядывая анатомический атлас, она пыталась предста­вить, как выглядит область ее гениталий. Она жаловалась на бо­ли в нижней части живота. Пациентка думала, что она могла по­вредить мышцу тем, что надавливала на нее и терла, аналогично тому, как во время тяжелых родов может повредиться мышеч­ный сфинктер мочевого пузыря. Тревога по этому поводу серь­езно беспокоила ее, у нее нарушились сон и работоспособ­ность. Она боялась, что кто-нибудь может заметить мокрое пят­но на ее брюках. Во время мастурбации у нее преобладали де­структивные фантазии.

Несмотря на усиливающиеся жалобы, пациентка испытывала доверие ко мне. Она хотела получить определенный ответ на вопрос о том, могла ли она с точки зрения анатомии причинить себе какой-либо вред во время мастурбации. Моя уверенность в том, что это невозможно, снизила ее тревогу и принесла вре­менное облегчение, однако у нее возникло чувство, что она шантажирует меня или «каким-то образом соблазняет». Должно быть, это стало источником «новых опасностей». Шантаж, испо­ведь и соблазнение оказались смешанными вместе. Она боялась, что я «заведу ее куда-нибудь, где нет никаких запретов» и, как я считаю, нет никаких оснований испытывать чувство вины. У нее попеременно возникали два образа; в одном я выступал в роли соблазнителя, в другом — как строгий выразитель обще­ственной морали. Уход в фанатичную религиозность казался ей способом избежать пугающего отсутствия границ в ней самой, которое могло бы все спутать и разрушить. Тем не менее рели­гиозность по-прежнему имела для нее небольшое значение, в особенности потому, что она ослабила свои связи с церковью до начала анализа, так как не ощущала никакого облегчения, а, напротив, постоянно находилась под гнетом христианских запо­ведей.

В этой фазе анализа резко изменилось соотношение пере­носа и отношений врач—пациент; это произошло в результате моих объяснений техники аналитической работы. Амалия X вос­приняла это как знак доверия с моей стороны. Это облегчило для нее идентификацию с моей функцией, ведущей к понима­нию. Моя готовность сообщать ей свои мысли была для нее очень ценна и подняла на новый уровень как наши отношения, так и перенос. Свое собственное понимание хода вещей позво­лило пациентке не чувствовать себя отстраненной, и ее агрес­сивное внедрение в мою голову, просверливание в ней отвер­стия, стало не так важно, или, другими словами, сблизило нас и позволило пациентке установить хорошие, легкие, дружеские отношения.

Я не вижу ничего особенного в том, чтобы дать пациенту возможность понять ход мыслей психоаналитика. С моей точки зрения, это совершенно обычная ситуация, которая, однако, да-

ет пациенту абсолютно новый опыт переживаний. В отношении к своему начальнику (которое являлось смещенным переносом ее отношения ко мне) пациентка проявляла «безмерное уваже­ние» и даже не смогла позволить себе выяснить некое недора­зумение, возникшее в разговоре с ним, так как он был посто­янно занят.

Очевидно, что пациентка воспринимала доверие с моей сто­роны как знак безграничной свободы, то есть так, будто я ос­вободил себя от каких-либо запретов, Далее мы перешли к тща­тельной проработке того факта, что она долгое время знала о моих взглядах на важные для нее вещи и что она действительно имела право на это знание.

Пациентка упомянула о своих трудностях в отношениях с начальником и дала понять, что чувствует себя с ним свободнее, Она преувеличенно поставила свои успехи в заслугу психоана­лизу и мне. Затем мы вернулись к вопросу об одобрении, и я сказал, что она хочет получить одобрение, так как ей трудно получать самой удовольствие от собственных успехов. Мы про­должали дальше говорить о чрезмерном уважении. А: Это идет на убыль само по себе. П: Я все еще ужасно боюсь, что меня выбросят вон,

(В течение длительного времени пациентка регулярно уходи­ла из моего кабинета за несколько минут до конца сеанса, что представляло собой мини-симптом, Мы никогда специально не обсуждали многочисленные причины такого поведения. Посте­пенно поведение пациентки изменилось, Одной из причин этого был страх, что ее выгонят, попросят уйти; это могло «перечер­кнуть» всю встречу,)

Я удивился ее вопросу: «Вы заметили, что только что объ­яснили мне технику своей работы, что бывает нечасто?» Отве­чая ей, я понял, что на пациентку произвели впечатление мои слова о том, что что-то идет на убыль само по себе. (Глядя ре­троспективно, можно сказать, что я действительно подбодрил ее, а именно сказал, что многое случается само собой и совсем необязательно бороться за что-то.) Затем пациентка долго гово­рила о том, что она неожиданно для себя позитивно восприняла мои слова и рассматривает это как знак моей свободы. П: Вам не нравится свобода, которой я вас наделяю?

Я высказал удивление по поводу ее убежденности в том, что она не должна вникать в мои мысли и узнавать, почему я вы­сказываю ту или иную мысль, хотя это ей уже давно известно. П: Но то, что я смогла сказать об этом, — вот что для меня уди­вительно.

А: Тогда, значит, мои слова, что вы можете знать о чем-то само собой разумеющемся и знали уже давно, были знаком одоб­рения.

Перенос и идентификация 14 5

П: Было еще и другое, а именно ваш образ, который у меня всегда был: вы охраняете свои сокровища, [Она смеется.] У меня все время было чувство,., голова, книга и все такое; а когда вы открыли собственную голову, мне уже не нужно было туда внедряться и все стало совсем по-другому, Это просто открытость и свобода, которые исходят от вас. Знак доверия, подумала я, когда вы сказали: «Я делаю это потомуто и потому-то.., Я думаю, что это то-то и то-то». Мне кажет­ся, что это разные вещи — если это вы говорите или если я это говорю вам.

В отношении образа открытой книги следует добавить, что за это время пациентка прочитала одну мою книгу и вторую, на­писанную в соавторстве с женой. Она сочла каким-то образом, что во «фрейдовской библии» содержатся заповеди, запрещаю­щие приобретение знаний, и была явно удивлена тем, что я счи­тал ее любопытство таким же естественным, как и то, что она собирала сведения о происхождении моей семьи. Что касается моей христианской Библии, то даже еще до начала анализа у пациентки была смутная идея о моих особых семейных связях.

По мере того как увеличивалось доверие пациентки ко мне и усиливалась ее идентификация с функциями аналитика, помо­гающего ей в осознавании и инсайтах, стало появляться больше новых, интенсивных фантазий переноса, Таким образом, устано­вились прочные рабочие взаимоотношения, что символически отразилось в таких образах, как «надежное и уверенное выра­жение лица» аналитика, выражения лица «я-здесь», а также «теплые руки» аналитика,


Комментарии закрыты.