http://npc-news.ru/

Психофизиологи­ческий резонанс

Одним из следствий существования врожденных биологиче­ских паттернов является то, что яркие эротические или агрес­сивные сцены довольно естественно вызывают психофизиологи­ческий резонанс, особенно если аналитик вовлечен в перенос. Сопереживая сценам, описываемым пациентом, аналитик прони­кается настроением, которое может варьироваться в широких пределах. Шелер в своей книге «К феноменологии и теории чувств симпатии, любви и ненависти» (Scheler. Zur Phanomenologie und Theorie der Sympathiegefuhle und von Liebe und Hass, 1913) указывает на первичную объективную связан­ность и биперсональную природу этих процессов, глубоко за­трагивающих телесную сферу (см.: Scheidt, 1986). В соответст­вии с психоаналитической позицией мы рассматриваем первич­ные бессознательные формы этих феноменов. Психоаналитику не нужны данные физиологических измерений, чтобы почувст­вовать, что частичная идентификация с переживаниями пациента в контрпереносе оживляет его собственные переживания. Этот эффект зависит, с одной стороны, от того, какая сцена описана,

и,  с другой, от характера аналитика в целом и от его способно­сти к сопереживанию в частности. На самом деле у аналитика проявляются все эмоциональные реакции, присущие человече­ской природе, которые Дарвин, Фрейд, Кэннон и Лоренц стре­мились объяснить в своих теориях об аффектах и эмоциях.

Наличие профессиональных задач и обязанностей ослабляет проявление любви, ненависти и сочувствия. Образно говоря, аналитик стоит только одной ногой в некоей описываемой сце­не, а вторая, опорная, нога и, что самое главное, голова обес­печивают возможность находиться (по словам Шопенгауэра, процитированным выше) в «мире спокойного созерцания», что­бы в нужный момент быстро «вскочить» и использовать все свои знания.

Хотя мы не имеем здесь возможности обсуждать вопрос о природе человека — это неистощимая тема междисциплинар­ных обсуждений, — понятно, что и психоаналитики являются представителями человеческого рода. Они даже более воспри­имчивы к сексуальным или агрессивным фантазиям, так как спе­циально настроены на восприятие малейших микросигналов, ко­торые для пациентов, посылающих их, остаются совершенно бессознательными.

Само собой разумеется, все пациенты знают, хотя и не го­ворят об этом, что их аналитик подвержен влиянию биологиче­ской стороны жизни. Технические проблемы начинаются с воп­роса о том, каким образом психоаналитик признает, что сексу­альные или агрессивные фантазии воздействуют на него так же, как и на других людей. Непризнание взаимной природы эмоций смущает пациента. Его здравый смысл опирался до тех пор на переживания, которые сейчас подвергаются сомнению. Если между двумя людьми существуют определенного рода отноше­ния, то эмоции одного из них не оставляют другого бесстраст­ным. По крайней мере смутно пациент ощущает контрперенос и нуждается в эмоциональном резонансе аналитика не меньше, чем в его ясной голове. Это напряжение удерживает пациента от попадания в один из возможных тупиков или от того, чтобы прервать лечение. С нашей точки зрения, неудачность многих случаев терапии была результатом того, что пациент был втайне убежден, что не может доверять эмоционально нереагирующему аналитику, и постоянно испытывал его все более и более сильными средствами, пока не получал доказательства своей правоты. Существует много разных вещей, которые пациент считает доказательствами вины аналитика. Спонтанные невер­бальные реакции или интерпретации, позволяющие пациенту сделать вывод о заинтересованности аналитика, служат для па­циента признаками того, что аналитик сексуально или агрессив­но стимулирован. Это служит поводом для обвинения, и анали­тик сам себя дискредитирует. Таким образом, возрастание ин­тенсивности агрессивных, эротических или сексуальных фанта­зий в переносе частично является результатом отрицания анали­тиком своих чувств. Найти выход из этого тупика нелегко. По­этому желательно, чтобы аналитик с самого начала признал факт существования собственных эмоций и прояснил, что про­фессиональные задачи дают ему возможность проявлять эмоци­ональные реакции в сглаженных формах, Интерес пациента к личным вопросам (то есть к частной жизни аналитика) уменьша­ется, если аналитик делится с пациентом своими мыслями о нем, например в контексте интерпретации. Тогда, по нашему собст­венному опыту, для пациента нетрудно с уважением относиться к личной жизни аналитика и ограничить свой интерес к личным

и неявным особенностям аналитика. Огромное облегчение при­носит пациенту то, что аналитик не реагирует таким же образом и с той же интенсивностью, как люди, с которыми он был или находится в эмоциональном конфликте. Сглаженные эмоцио­нальные реакции аналитика, основанные на профессиональных знаниях, облегчают для пациента получение нового опыта. Та­ким образом аналитик может перевести испытание его пациен­том на терапевтически продуктивный путь, а не потерять полно­стью его доверие в результате непонимания, неестественной от­страненности и нейтральности, создающих описанный выше замкнутый круг.

Теперь мы хотели бы перейти к рассмотрению некоторых деталей. Что имел в виду Ференци (Ferenczi, 1950, р. 189), ког­да говорил, что полное владение контрпереносом заключается в «постоянном колебании между свободной игрой фантазии и критическим взглядом»? Что подразумевают аналитики, когда говорят о том, что имеют дело с контрпереносом? Существует определенная разница между ретроспективным разговором о том или ином чувстве, возникшем как реакция на терапевтиче­ский сеанс, и непосредственно теми переживаниями, которые испытывает аналитик, сидя перед пациентом. Очевидно, что де­ло заключается именно в том, как аналитик справляется с мно­жеством воздействующих на него стимулов. Профессия психо­аналитика была бы и на самом деле невыносимой, если бы каж­дое сексуальное или агрессивное желание пациента достигало непосредственно своей цели и аналитика бросало бы из сторо­ны в сторону. Какими бы интенсивными ни были эмоциональная вовлеченность и взаимодействие, надо сказать, что следствием рефлексивного мышления аналитика является то, что эмоции па­циента достигают его все же в ослабленном виде. Конечно, именно к аналитику обращены отчаянные призывы пациента о помощи; именно он имеется в виду, его хотят тронуть; но в силу разных причин интенсивность его переживания слабее. Опреде­ленного рода защитой являются знания аналитика о процессе переноса. Первоначально любовь, ненависть, отчаяние и беспо­мощность пациента были направлены на многих людей, Сопере­живая пациенту, аналитик перестает быть пассивной жертвой циничного критицизма пациента; наоборот, он может как бы способствовать приятному для пациента садизму и получить ин­теллектуальное удовлетворение от понимания этих паттернов поведения. Спокойное размышление, которое может сочетаться с большим интеллектуальным удовлетворением от распознава­ния ролей, навязываемых пациентом, создает совершенно есте­ственную дистанцированность от того, что происходит в данный момент.

Читатель может быть удивлен тем, что мы рассматриваем это как естественный процесс, никоим образом не характеризу­емый расщеплением, но который в то же время не вынуждает к постоянной сублимации. Не требуется доказывать, что пробле­мы контрпереноса могут быть разрешены указанным нами пу­тем, а не с помощью сублимации. Если бы аналитик должен был тратить силы на расщепление Эго, или сублимацию, то это бы­стро привело бы к истощению и невозможности выполнять про­фессиональные задачи.

Наша позиция объясняет, почему при некоторых условиях самым естественным образом пациент может знать — или даже должен знать, — какой контрперенос он вызвал у аналитика. Признавая что-либо, аналитик не должен мучиться угрызениями совести, но в любом случае не может быть и речи о том, чтобы обременять пациента своими собственными конфликтами или приводить примеры, рассказывая истории из своей собственной жизни. По разного рода причинам консультативные сеансы, во время которых пациенты ведут себя как лучшие друзья, часто принимают такой оборот, и тогда обе стороны изливают друг другу душу. Многие доктора считают также, что можно утешить пациента, рассказывая о том, как они справились со своими бо­лезнями и другими тяготами жизни. Как бы ни была важна для психотерапии роль идентификации и обучения через образцы, не менее существенной является задача помочь пациенту само­стоятельно найти приемлемые решения своих проблем. Если па­циент отрицает свое первоначальное знание того, что аналитик такой же человек и также подвержен разным воздействиям, то существуют более действенные способы проинформировать его об этом, чем простое признание, которое больше ранит, чем по­могает, даже если делается из лучших побуждений.

Беспомощность, по крайней мере в отношении симптомов, характеризует любое страдание. Пациент (страдающий) жалует­ся на расстройства, против которых он беспомощен и которые возникают сами собой, на психическом или телесном уровне. Жалобы часто превращаются в непрямые обвинения. В частно­сти, это верно в отношении всех психических и психосоматиче­ских заболеваний, когда жалобы оборачиваются вскоре обвине­ниями против родителей и семьи. Чтобы не быть понятыми не­правильно, мы хотели бы подчеркнуть, что нужно серьезно от­носиться к обвинениям и жалобам пациента на то, что с ним случилось или что с ним сделали. Длительный период зависимо­сти в детстве сопровождается односторонним распределением власти и бессилия. Однако даже в борьбе за выживание бес­сильная жертва находит пути и способы защитить себя. Психо­аналитическая теория предоставляет изобилие объяснительных моделей, облегчающих терапевтическое понимание этих момен­тов, в частности тех, которые не осознаются самим пациентом. Общим звеном, связывающим все эти моменты, является бес­сознательное влияние, оказываемое самим пациентом независи­мо от того, как с ним поступили.

Наши данные подтверждают возможность участия пациента в контрпереносе при определенных условиях. Теоретически эта необходимость вытекает из дальнейшего развития теории объ­ектных отношений в направлении психологии взаимодействия двух персон. Огромное терапевтическое значение участия паци­ента в контрпереносе становится очевидным каждый раз, когда пациенты не видят последствий, которые оказывают на аналити­ка и на окружающих людей их вербальные и невербальные вы­сказывания, их аффекты и поступки. Возможно, именно так и случается, когда интерпретации переноса создают дистанцию между аналитиком и пациентом, что стимулирует его к тому, чтобы наделять объект человеческими качествами и пробовать пределы собственной власти. Говоря именно об участии пациен­тов в контрпереносе аналитика, мы имеем в виду, что контрпе­ренос лишь отчасти принадлежит области функционирования и структурирования пациента. Именно потому проявляются бес­сознательные аспекты желаний пациента, что аналитик не всту­пает в кооперацию полностью, но со всей серьезностью играет роли (как это было описано выше). Психоаналитики, имевшие смелость публично описывать свои переживания, всегда интуи­тивно знают, что такого рода участие не имеет ничего общего с исповедью о своей личной жизни. Совершенно неуместно гово­рить о личных признаниях в связи с контрпереносом. Такой подход только затруднил бы естественное понимание контрпе­реноса, поскольку аналитик не делает личных признаний своим коллегам, так же как мы не обсуждаем здесь вопрос о призна­ниях личного порядка, которые аналитик делает пациенту (о чем было сказано в разделе 3.5 первого тома). Посвящение пациен­та при определенных условиях в контрперенос означает тща­тельное описание крайне значимого процесса, который предо­ставляет новые терапевтические возможности и углубляет наши знания.

Возможно, наши объяснения будут способствовать ослабле­нию шока, вызванного той откровенностью, с которой Винникотт (Winnicott, 1949), Литтл (Little, 1951) и Сирлз (Searles, 1965) писали о своем контрпереносе.

Винникотт недвусмысленно говорит (Winnicott, 194 9, р. 7 2):

В отдельных случаях анализа на определенных стадиях пациент на­стойчиво стремится вызвать ненависть аналитика, которая в тот момент нужна ему как объективная ненависть. Если пациент стремится вызвать объективную, или оправданную, ненависть, то он должен получить ее,

иначе он не сможет почувствовать, что способен добиться и объективной любви.

Обратимся теперь к двум примерам, которые показывают, что разрешение пациенту участвовать в контрпереносе может иметь благотворный эффект.

[1] Не умножать сущности без необходимости (лат.).


Комментарии закрыты.